Журнал Центрального Комитета КПРФ

Ко дню рождения вождя. Н.И.Капченко Начало войны: драматический разворот

Предлагаем читателям главу из книги Николая Ивановича Капченко (1933—2013) «Политическая биография Сталина. Т. III» (Тверь, 2009. С. 197—241). Большую часть жизни автор проработал в журнале «Международные отношения» заместителем главного редактора (главным редактором был А.А.Громыко) и ведущим научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений. Можно не соглашаться и спорить с Н.И.Капченко, но, несомненно, его исследования отличаются значительно большей глубиной, чем многие другие работы, посвящённые жизни и деятельности И.В.Сталина. Печатается с незначительными сокращениями и редакционной правкой.

 

Н.И.Капченко

Начало войны:

драматический разворот

 

 

1. За что у нас предают анафеме победителя?

 

Читатель и без моих — в данном случае излишних — пояснений прекрасно понимает, что обозначенная в данной главе тема не просто чрезвычайно широка и многогранна, но и по существу необъятна. И приступая к её написанию,

я больше всего был озабочен не тем, чтобы осветить как можно больше аспектов темы, а стремлением выделить хотя бы пунктиром наиболее значимые события, которые позволили бы раскрыть роль Сталина в войне. По данной проблематике написан целый океан статей, книг, мемуаров и другой литературы, включая художественные фильмы, литературные произведения, созданы многочисленные полотна художников, памятники архитектуры и т. д. Одно перечисление всего этого заняло бы целый том. Упомяну лишь некоторые из них, написанные недавно или всего лишь несколько лет назад. Среди них: Безыменский Л. Гитлер и Сталин перед схваткой. — М., 2000; Вишлёв О.В. Накануне 22 июня 1941 года. Документальные очерки. — М., 2001; Кожинов В. Россия. Век XX (1939—1964). — М., 2002; Карпов В. Генералиссимус / Книга 1, 2. — М., 2002; Б.Соловьёв, В.Суходеев. Полководец Сталин. — М., 1999; Емельянов Ю. Трагедия Сталина. 1941—1942. Через поражение к победе. — М., 2006; Емельянов Ю. Маршал Сталин. Творец великой победы. — М., 2007; Емельянов Ю. Сталин перед судом пигмеев. — М., 2007; Ржешевский О.А. Сталин и Черчилль. Встречи. Беседы. Дискуссии. Документы и комментарии. 1941—1945. — М., 2004; Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. — М., 2001; Иванов Р. Сталин и союзники. 1941—1945 гг. — М., 2000; Дамаскин И.А. Сталин и разведка. — М., 2004. Список работ, посвящённых роли Сталина в предвоенный и военный период без труда можно увеличить во много раз.

Заранее хочу оговориться, что перечень этот далеко не полный, а во многом и произвольный. Пусть читатель не ищет в подборе авторов книг какой-то потаённый или, тем более, тенденциозный смысл. Задача в данном случае ограничивалась тем, чтобы показать, что о Сталине и его роли в войне написано немало книг, не говоря уже о статьях, которым нет числа. В соответствующих местах по ходу изложения материала мне доведётся высказывать своё личное мнение о тех или иных выводах, заключениях и аргументах авторов перечисленных выше книг, а также некоторых других. Отдаю себе отчёт и в том, что в моей работе неизбежно будут встречаться не столько повторения отдельных сюжетов, уже освещённых в литературе, сколько, так сказать, своеобразная авторская перекличка. Обусловлена она самой логикой освещаемых проблем и в какой-то степени представляется неизбежной. Особенностью же моего освещения указанных проблем является то, что они подаются как составная часть общей политической биографии Сталина. Очевидно, что это своеобразным обручем стягивало как масштабы, так и форму подачи материалов. Ведь военный отрезок сталинской биографии должен органически вписаться в изложение, не нарушая разумных и необходимых пропорций.

Естественно, что я ни в коем мере не собирался соперничать с этим безбрежным океаном, стремясь внести и свою лепту в данную тему. Тем более, что я несведущ в военном деле и мои мнения и заключения по конкретным вопросам выглядели бы непростительным дилетантством и самонадеянностью. К тому же, перед моим мысленным взором неизменно вставали выводы и оценки одних и тех же авторов, точки зрения которых разительно, чаще всего на 180о, изменялись в зависимости от политической конъюнктуры. На конкретных примерах мы будем ещё не раз иметь возможность проиллюстрировать эту так называемую объективность и верность истине и фактам. Здесь же мне кажется важным отметить именно эту особенность произведений о Сталине и его деятельности в период войны. Второй момент, заслуживающий особого упоминания, — это мемуары, прежде всего видных военачальников, которые сами

по себе имеют огромную историческую ценность, но нередко несут на себе следы того того времени, когда они издавались. Поэтому читатель также должен постоянно держать в уме данное обстоятельство и сопоставлять различные оценки крупных мемуаристов с логикой фактов и обстоятельствами времени, когда они выходили в свет. Мне встретилось в полемике о роли Сталина

в войне одно, на мой взгляд, примечательное мнение читателя: «Наша военная история, — писал он, — смотрит в прошедшее через очки полководцев, а это, на мой взгляд, равносильно тому, если бы историю русской литературы написали по превосходным мемуарам Панаевой, Никитенко и т. д., не более того». (Самсонов А.М. Знать и помнить. Диалог историка с читателем. — М., 1989.

С. 351). Можно соглашаться или не соглашаться с приведённым мнением,

но отрицать, что в нём содержится большая доля истины, едва ли возможно. Тем более, если примем во внимание, что одни и те же полководцы (тот же Г.К.Жуков) в разное время и по разным поводам давали явно несовместимые друг с другом оценки Сталину как государственному руководителю и Верховному главнокомандующему.

Но оставим пока эту сторону вопроса, ибо будем касаться её в других местах. Здесь же мне хочется сформулировать главную, исходную позицию, которая определяет принципиальный подход и предопределяет фундаментальные выводы, лежащие в основе данной темы. Никто не может оспорить того факта, что именно под руководством Сталина наша страна одержала победу в самой кровавой и страшной войне в истории человечества. Здесь неуместно ссылаться на банальную истину, что победителей не судят. Их судят часто ещё более суровым судом, чем побеждённых, ибо история не знает снисхождения к лаврам победителя и

не испытывает особой неприязни к позору побеждённого. Для неё важна прежде всего истина. А истина такова, что, несмотря на все крупные ошибки, просчёты,

а порой и роковые заблуждения, Сталин оказался на высоте в качестве верховного государственного и военного руководителя Советского Союза. Он оказался на высоте тех суровых требований, которые эпоха предъявила нашей стране и ему как её лидеру. Общая позитивная оценка его роли в Великой Отечественной войне ни в малейшей степени не даёт оснований или поводов замалчивать его ошибки и неудачи, его личную вину за крупные поражения, которые потерпела наша армия особенно в первый период войны.

Однако, если судить по нашей либерально-демократической печати, да и

не только нашей, но и западной, Сталина судят и осуждают столь сурово и безжалостно, как будто не Гитлер, а он проиграл войну, как будто не над Рейхстагом было водружено Знамя победы, а над Кремлём стало веять победное знамя германского фашизма. Кто-то может возразить: не преувеличивайте, не сгущайте красок! Однако, если вдуматься в суть вещей, в природу серьёзнейшей идейно-политической борьбы вокруг наследия победы и вокруг имени Сталина в этой связи, если отбросить всякую вуаль и называть вещи своими подлинными именами, то именно так и обстоит дело. Я лишь без всяких недомолвок и экивоков выразил свою мысль, и она, эта мысль, гораздо ближе к исторической правде, нежели завуалированные десятками оговорок и хитроумных сомнений оценок, которые доказывают обратное. Сталина судят за победу, приводя самые разные аргументы, но забывают об одном — именно он оказался вождём победившего государства. Естественно предположить, что это в какой-то степени равнозначно и осуждению самой победы: мол, слишком велика была

её цена, что мы могли разгромить Германию быстрее и эффективнее и т. п. Однако, в конечном счёте, всякие если бы да кабы — это не инструментарий исторической науки, а средство и орудие идейно-политического противоборства.

Возможно, я нарушаю законы хронологии и как бы забегаю вперёд, но мне казалось правильным и важным с самого начала прямо и недвусмысленно определить свою позицию по рассматриваемым вопросам. Поскольку именно под данным углом зрения я и буду подходить к анализу рассматриваемых проблем и делать соответствующие выводы. При этом чрезвычайно важно подчеркнуть одно обстоятельство: критики Сталина и социалистического этапа нашей общей истории как неразрывного целого решительно и категорически отрицают объективную и неразрывную связь нашей победы с господствовавшим тогда в нашей стране общественным строем. По их понятиям, выходит, что общественный уклад, существовавший в нашей стране, если и имеет какое-либо отношение к победе в войне, то лишь отрицательное. Но ведь смешно и просто дико искусственно отрывать государственный строй воюющей страны от всех её усилий по организации войны и достижению победы. В природе не существует таких вещей, какие мерещатся тем, кто с неистребимой ненавистью и упорной ограниченностью пытаются отрицать естественную и органическую взаимосвязь между государством, ведущим самую суровую из всех войн, и существовавшим общественным строем. Ненависть застилает глаза и затуманивает разум тех, кто из-за неприятия социализма готов отбросить как ненужный хлам логику и здравый смысл.

Конечно, я отдаю себе отчёт в том, что и противники социализма имеют собственные основания и аргументы, которыми они пытаются подкрепить свои позиции и фундаментальные выводы. Однако, на мой взгляд, совершенно неоспоримым и исторически неопровержимым является тот основополагающий факт, что если бы в нашей стране, согласно политико-стратегическому замыслу Сталина, за предшествовавшие полтора десятилетия до рокового 1941 года

не удалось в своей основе создать мобилизационную экономику, ход исторического развития в мире, и особенно для нашей страны, мог принять совершенно иной оборот. Задним числом легко рассуждать о том, что было не сделано или не сделано до конца, какие промахи и ошибки были совершены и какой большой ценой они оплачивались. Но исторический анализ, если он претендует

на объективность, должен базироваться на реальных фактах и обстоятельствах, на анализе реального положения в мире и в стране, а не каких-то часто весьма умозрительных предположениях и гипотезах.

Заслуживает внимания ещё одно обстоятельство: чем большая временная дистанция отделяет нас от военной эпохи, тем больше разгораются споры и полемика вокруг многих проблем войны и роли и месте Сталина в достижении нашей победы. Это свидетельствует не только о неоднозначности самой проблемы и наличии различных подходов к её освещению. В определённом смысле указанный факт однозначно свидетельствует о наличии в современном обществе (не побоюсь этого слова) раскола в общественном мнении по данному вопросу. Впрочем, раскол проходит не только по данному вопросу, но и по общему отношению к социалистическому этапу развития нашей страны. Те, кто отрицает историческую связь времён, должны, наконец, уяснить, что общенациональное единство и социальная стабильность едва ли достижимы при наличии такого явлений. Ведь два с лишним столетия, прошедшие со времени Великой французской революции, не раскололи Францию на два противоборствующих лагеря. Годовщина Великой французской с одинаковым энтузиазмом отмечается, можно сказать, всем французским народом, а не только потомками санкюлотов* и теми, кто штурмовал Бастилию. Опыт прошлого многих стран с убедительностью доказывает, что уважение к собственной истории, признание

не на словах, а на деле неразрывности исторической связи времён является одним из непременных условий развития каждого общества, каждой страны.

___

* Санкюлоты — название революционно настроенных представителей «третьего сословия» в Париже во время Великой французской революции, преимущественно мелких буржуа. Слово происходит от выражения sans culotte, то есть «без кюлот»:

в XVIII в. знатные мужчины из высших сословий носили кюлоты с чулками, а бедняки и ремесленники — длинные брюки. 14 июля 1789 г. парижане-санкюлоты ворвались в оружейную королевских солдат и захватили там около 30 тыс. мушкетов. Затем, распределив оружие, парижане пошли на Бастилию. Разгорелось сражение, после которого гарнизон тюрьмы капитулировал. Восстание охватило всю Францию. (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B0%D0%BD%D0%BA%D1%8E%D0%BB%D0%BE%D1%82%D1%8B). — Ред.

 

В качестве своеобразного личного аргумента сошлюсь на такой факт. Мне довелось побывать недавно в Китае, где я посетил город Сикоу — место рождения лидера гоминьдана Чан Кайши — злейшего и непримиримого врага коммунистов. Так вот, в доме, где он родился, разместился огромный музей, который посещают многие тысячи желающих. Как говорится, враг повержен, а память

о нём сохраняется, ибо она является неотъемлемой частью современной китайской истории.

Не хочу этим примером проводить какие-то аналогии, а тем более превращать этот факт в аргумент. Но он достаточно поучителен. Поверженного врага чтят и учреждают в его честь музей. А у нас непрерывно разглагольствуют

о формулировании национальной идеи и укреплении сплочённости в обществе и в то же время непрерывно поливают потоками грязи весь период социалистического строительства, находя в гемм лишь отрицательные стороны. Как говорится, в такой карете истории далеко не уедешь.

Период войны в жизни советского народа, как, разумеется, и в жизни, и в политической судьбе Сталина, занимает, можно сказать, главное место. В конечном счёте, именно война определяла судьбу народов нашей страны, как и судьбу самого Сталина не только как руководителя, но и просто как личности. На карту было поставлено всё. И речь шла в немалой степени о том, подтвердят ли события правильность основной политико-стратегической линии Сталина, окажутся ли основные направления его политики отвечающими требованиям времени или будут опрокинуты самим развитием событий. Историческая ретроспектива даёт право утверждать, что в основе политическая философия вождя выдержала испытание суровыми событиями и в конечном счёте оправдала себя. В противном случае все эти планы индустриализации страны ускоренными темпами, проведённая жёсткими, подчас преимущественно насильственно-административными мерами, коллективизация сельского хозяйства, другие жёсткие меры, в том числе и широкомасштабные репрессии, нанёсшие стране огромный ущерб — словом, вся политическая философия Сталина оказалась бы несостоятельной, построенной на песке. Нисколько не желая преуменьшать характер и масштабы ошибок, а порой и прямых преступлений, совершённых сталинским режимом, полагаю, что рамках существовавших реальностей внутреннего и международного плана стратегическая линия Сталина оказалась исторически состоятельной, ибо в противном случае она не смогла бы выдержать столь жёстких и суровых испытаний, провалов и поражений. Это, конечно, не равнозначно тому, будто нельзя было избежать всех крайностей сталинской политики и добиться тех же результатов с меньшими жертвами и потерями. В принципе, это так. Хотя кто найдёт такие исторические весы, на которых с известной точностью можно было бы всё это измерить и сделать достоверные выводы. Вот почему не так легко вести полемику по многим вопросам, касающимся отдельных важных аспектов войны, поскольку аргументация различных сторон, как правило, содержит в себе элементы истины. Я имею в виду действительно объективную полемику, а не заведомо ложные, чаще всего заранее спрограммированные позиции и установки. Учитывая всё это, можно с уверенностью утверждать, что споры вокруг проблем войны и роли, которую Сталину самой судьбой было предрешено сыграть в ней, будут продолжаться ещё долгое время. По мере того как всё больше новых фактов будет становиться достоянием историков, картина будет приобретать всё более чёткие и конкретные черты. Хотя, на мой взгляд, никакие новые детали уже

не смогут подвергнуть принципиальному пересмотру то, что известно сегодня. Отдельные моменты могут быть уточнены, оценки некоторых деятелей пересмотрены или скорректированы, но общий абрис исторической эпохи едва ли претерпит коренные трансформации.

Коснувшись вопроса о конкретных событиях и деталях, я хочу заранее обозначить свою позицию, как автора. В настоящем материале я не стану последовательно рассматривать или излагать ход событий, поскольку это просто невозможно и увело бы меня от главной темы. А она заключается в том, чтобы

в общих чертах раскрыть роль Сталина в войне, сделав акцент прежде всего

на его качествах как политического стратега, а не сугубо военного руководителя. Придётся неизбежно касаться многих полемических тем, вокруг которых шли и идут баталии как в специальной литературе, так и в средствах массовой информации. Так что сопоставление точек зрения, доводы и контрдоводы, аргументы и контраргументы явятся органической частью материала. Пусть читатель не осудит меня за то, что многие аспекты проблемы, часто весьма важные и существенные, остались за скобками моего повествования. Но этому есть

не только оправдание, но и объяснение.

Вне всякого сомнения, период войны стал триумфом всей политической карьеры Сталина, причём путь к нему был тернистым, полным опасностей и потрясений. Он стал как бы венцом всей его политической деятельности. Это, однако, не избавило от суда истории, который продолжается и по сей день. Причём, если называть вещи своими именами, то речь идёт не о суде как таковом, ибо он должен быть беспристрастен и справедлив, должен быть не только выше, но и вообще вне всяких политико-идеологических соображений и мотивов. Иного суда истории и не может быть. Здесь уместно привести слова Плутарха, который писал об оценке правления в Греции Перикла: «До такой степени, по-видимому, во всех отношениях трудно путём исследования найти истину, когда позднейшим поколениям предшествующее время заслоняет познание событий, а история, современная событиям и лицам, вредит истине, искажая её,

с одной стороны, из зависти недоброжелательства, с другой — из угодливости и лести». (Плутарх. Избранные жизнеописания. — М., 1987. Т. I. С. 298).

У нас же определённые политико-идеологические силы, исходя из своих собственных интересов, взяли на себя функции Фемиды и выносят произвольные исторические приговоры как отдельным личностям, так и целым историческим эпохам, пережитым нашей страной. Такой подход невозможно оправдать никакими соображениями, ибо от начала до конца зиждется на заранее заданных выводах и методологии. Я уж не говорю о том, что с особым усердием анафеме предаётся деятельность Сталина в период войны. Конечно, и победители не застрахованы от исторического суда, но здесь, как и везде, нужно чувство меры и ответственности перед истиной. При любом, самом пристрастном отношении к Сталину как политической фигуре, нельзя скрыть и замолчать тот очевидный факт, что именно под его предводительством народы нашей страны сломали хребет германскому фашизму и освободили от власти нацизма многие страны Восточной Европы. А если говорить с более широких позиций,

то именно Советская Россия под руководством Сталина повернула колесо истории в нужную сторону, устранив с исторической арены такого монстра, каким являлся германский фашизм. Иными словами, ход мировой истории во многом оказался именно таким, каким он стал, прежде всего благодаря победе Советского Союза в Великой Отечественной войне. А эта война, в сущности, и составила основное содержание событий Второй мировой войны.

Впрочем, как любят шутить некоторые литераторы, наша история непредсказуема. И это проявляется во многом — в том числе и в отношении бывших лидеров страны. Даже тех, кто снискал себе ореол победителя нацизма. Сталину приходится нести это бремя вот уже на протяжении более полувека. И нет сомнений в том, что так будет продолжаться и в обозримом будущем.

Слава, которую он обрёл в результате победы, часто оборачивается бесславием и предаётся незаслуженной анафеме. Причём в качестве едва ли не самого веского аргумента приводится мысль, многократно сформулированная многими мыслителями прошлого. В частности, французским просветителем и писателем Ларошфуко: «Слава великих людей всегда должна измеряться способами, какими она была достигнута». (Библиотека всемирной литературы. Франсуа де Ларошфуко. Блез Паскаль. Жан де Лабрюер. Т. 42. — М., 1974.

С. 50). Истина, выраженная этими словами, едва ли может быть оспорена всерьёз. Однако она не универсальна по своему существу и должна соизмеряться с реалиями исторической эпохи, к которым она применяется. Иными словами, в сфере политической, и особенно международной, её толкование требует особой осторожности и избирательности. Поскольку в этих сферах оперировать абстрактными понятиями, конечно, допустимо, но следует делать это не схоластически, отрываясь от реальностей эпохи, о которой идёт речь.

Не претендуя на конечный вывод мудрости людской, замечу, что как бы лично ни относиться к политическим воззрениям Сталина, к его политической философии и общественной практике эпохи, которую ныне либерально-демократические круги величают не иначе, как эпохой тоталитарного строя, военный период был звёздным часом Сталина как политика, как военного деятеля и как личности вообще. Как нельзя затмить сияние звёзд ясной ночью, так и нельзя отрицать, что именно период войны стал самой блистательной и яркой страницей в сложной и противоречивой жизни и деятельности советского лидера. Причём особую значимость обретает в данном случае то, что он выступал

в двух ипостасях одновременно — и как государственного и политического руководителя страны, так и Верховного главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР. Война как бы стала экзаменом всех его качеств, в особенности как государственного руководителя и военачальника.

 

2. Война, которую ожидали и

которая оказалась неожиданной

 

Обстоятельства, которыми сопровождалось нападение фашистской Германии на Советский Союз, и реакция Сталина на события достаточно подробно и профессионально описаны Г.К.Жуковым в его воспоминаниях. Вот его свидетельство:

«Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А.Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнётся утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И.В.Сталину то, что передал М.А.Пуркаев.

— Приезжайте с наркомом в Кремль, — сказал И.В.Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н.Ф.Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.

И.В.Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен.

— А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? — спросил он.

— Нет, — ответил С.К.Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду.

Тем временем в кабинет И.В.Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.

— Что будем делать? — спросил И.В.Сталин. Ответа не последовало.

— Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, — сказал нарком.

— Читайте! — сказал И.В.Сталин.

Я прочитал проект директивы. И.В.Сталин заметил:

— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос ещё уладится мирным путём. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.*

____

* Здесь стоит привести мнение А.М.Василевского насчёт приведения войск в боевую готовность. В своих воспоминаниях он писал: «Само по себе приведение войск приграничной зоны в боевую готовность является чрезвычайным событием, и его нельзя рассматривать как нечто рядовое в жизни страны и в её международном положении. Некоторые же читатели, не учитывая этого, считают, что, чем раньше были бы приведены Вооружённые Силы в боевую готовность, тем было бы лучше для нас, и дают резкие оценки Сталину за нежелание пойти на такой шаг ещё при первых признаках агрессивных устремлений Германии. Сделан упрёк и мне за то, что я, как они полагают, опустил критику в его адрес.

Не буду подробно останавливаться на крайностях. Скажу лишь, что преждевременная боевая готовность Вооружённых Сил может принести не меньше вреда, чем запоздание с ней». (Василевский А.М. Дело всей жизни. — М., 1978. Электронный вариант).

Чтобы у читателя не сложилось превратное представление, будто Василевский в данном случае оправдывает Сталина, замечу, что по ходу изложения событий он как раз и подвергает Сталина критике за то, что тот промедлил с приведением войск в боеготовность, считая это одной из серьёзнейших ошибок Сталина в начале войны.

 

Не теряя времени, мы с Н.Ф.Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома.

Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить.

И.В.Сталин, прослушав проект директивы и сам ещё раз его прочитав, внёс некоторые поправки и передал наркому для подписи». (Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. I. С. 261—262).

Текст директивы, подписанный 21 июня 1941 года, я цитирую не по воспоминаниям Жукова, по официальному тексту, между которыми имеются существенные различия. Во-первых, это был приказ не всем приграничным округам,

а только командующим трёх армий Западного округа. Во-вторых, он был подписан также членами военного Совета ЗАПВПО, а не только Тимошенко и Жуковым. В-третьих, у Жукова сказано, что передача приказа была закончена в 00 ч. 30 м. 22 июня 1941 года. В примечании же официального документа сказано: «Отправлена 22 июня 1941 г. в 02—25—02—35». Как можно заметить, различия весьма существенные. (1941 год. Документы. Книга вторая. С. 423).

Текст телеграммы был следующим:

«ДИРЕКТИВА КОМАНДУЮЩЕМУ ВОЙСКАМИ ЗАПВО

КОМАНДУЮЩИМ ВОЙСКАМИ 3-й, 4-й и 10-й АРМИЙ

22 июня 1941 г.

Передаю приказ Наркомата обороны для немедленного исполнения:

1. В течение 22—23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев

на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев и их союзников.

ПРИКАЗЫВАЮ:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укреплённых районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно её замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточено и замаскировано;

г) противоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъёма приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко                                                               Жуков

Павлов

Климовский                                                             Фоминых». (Там же).

Однако события развивались отнюдь не в соответствии с директивами,

утверждёнными Сталиным. 22 июня 1941 года в 3 часа 15 минут (по московскому времени) тысячи орудий и миномётов германской армии открыли огонь

по пограничным заставам и по расположению советских войск. Немецкие самолёты начали бомбардировку важных объектов во всей приграничной полосе — от Баренцева до Чёрного моря. Воздушным налётам подверглись многие города, в их числе Мурманск, Рига, Каунас, Минск, Смоленск, Киев, а также военно-морские базы Кронштадт, Измаил, Севастополь. Бомбардировщики перелетели советскую границу на всех участках одновременно. Первые удары пришлись как раз по местам базирования советских самолётов новейших типов, пунктам управления, портам, складам, железнодорожным узлам. Массированные воздушные удары врага сорвали организованный выход первого эшелона приграничных округов к государственной границе. Сосредоточенная на постоянных аэродромах авиация понесла невосполнимые потери: за первый день войны было уничтожено 1 200 советских самолётов, причём большая их часть даже не успела подняться в воздух. За тот же период советские ВВС совершили около 6 тыс. самолётовылетов и уничтожили в воздушных боях свыше

200 немецких самолётов. (Великая Отечественная война 1941—1945. Книга I. Суровые испытания. С. 130).

Но советское руководство, в том числе и Сталин, не представляли себе масштабов случившегося. Поэтому утром 22 июня была принята новая, уже общая директива, которая явно не соответствовала реально сложившейся обстановке и развивавшимся событиям. Её стоит привести как пример того, насколько неверно Сталин, а вместе с ним и высшее военное начальство в лице наркома и начальника Генштаба, оценивали сложившуюся ситуацию. Вот полный текст директивы:

«ДИРЕКТИВА ВОЕННЫМ СОВЕТАМ ЛВО, ПРИБОВО, ЗАПОВО, КОВО, ОДВО. КОПИЯ НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА (СССР)

№ 2

22 июня 1941 г.

7 ч. 15 мин.

22 июня 1941 г. 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налёты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла

их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100—150 км.

Разбомбить Кёнигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налётов не делать.

ТИМОШЕНКО                                                     МАЛЕНКОВ

ЖУКОВ». (1941 год. Документы. Книга вторая. С. 431).

Едва ли надо говорить о том, что эта директива повисла в воздухе, и события развивались в совершенно ином направлении. Гитлеровские войска продолжали стремительное наступление. В Москве 23 июня 1941 года было принято решение создать Ставку Главного Командования Вооружённых Сил Союза ССР в составе: Наркома обороны маршала Тимошенко (председатель), начальника Генштаба Жукова, Сталина, Молотова, маршала Ворошилова, маршала Будённого и наркома Военно-Морского Флота адмирала Кузнецова.

При Ставке был организован институт постоянных советников Ставки в составе: маршала Кулика, маршала Шапошникова, Мерецкова, начальника Военно-Воздушных Сил Жигарева, Ватутина, начальника ПВО Воронова, Микояна, Кагановича, Берия, Вознесенского, Жданова, Маленкова, Мехлиса. (Там же. С. 441).

10 июля 1941 года Ставка Главного Командования Вооружённых Сил Союза ССР была преобразована в Ставку Верховного Командования и определена

в составе: Председателя Государственного Комитета Обороны т. Сталина, Заместителя Председателя Государственного Комитета Обороны т. Молотова, маршалов Тимошенко, Будённого, Ворошилова, Шапошникова, Начальника Генштаба генерала армии Жукова. Одновременно было принято решение

об образовании трёх главных стратегических направлений — Северо-Западного (главнокомандующий Ворошилов), Западного (Тимошенко) и Юго-Западного (главнокомандующий Будённый). (Там же. С. 469—470). 19 июля 1941 года Сталин был назначен наркомом обороны.

Но возвратимся к хронологии развёртывавшихся событий. Как страна узнала о начале войны и почему она узнала об этом не из уст самого Сталина? На этот счёт существуют различные мнения, которые сводятся к двум основным. Известный историк-диссидент А.Некрич в 1965 году выпустил книгу о начале войны, в которой в пух и прах раскритиковал всю предвоенную политику Сталина и его внешнеполитические действия. Впоследствии в соавторстве с М.Геллером

он опубликовал трёхтомник об истории Советского Союза. По поводу интересующего нас сюжета там говорится следующее: «Спустя 8 часов после вторжения германских вооружённых сил, в 12 часов дня по радио выступил заместитель председателя Совета Народных Комиссаров СССР В.М.Молотов, сообщивший гражданам Советского Союза о вероломном нападении Германии. Сталин предпочёл не выступать. У него было для этого достаточно причин. Главная из них заключалась в провале его политики — дружбы и сотрудничества с фашистской Германией и подготовки страны к войне. Сталин, который обычно связывал своё имя с достижениями, с победами, вовсе не хотел, чтобы его имя идентифицировалось с поражениями. Сталин был в шоке. Он запёрся на своей даче в Кунцеве и фактически самоустранился от государственных дел. Лишь спустя несколько дней он не без нажима со стороны других членов Политбюро (как об этом было официально заявлено на XX съезде КПСС в 1956 году) вернулся к исполнению своих обязанностей». (Геллер М., Некрич А.. Утопия у власти. История Советского Союза с 1917 года до наших дней. — М., 1995. Т. I. С. 407).

Сейчас я не стану касаться вопроса о самоустранении Сталина от дел, так как сделаю это чуть ниже. Здесь же мне представляется уместным обратиться к историческим источникам, рисующим картину этого эпизода. Главным источником служат архивные записи и свидетельства непосредственного участника тех событий В.М.Молотова. Молотов вспоминает, что с 10.40 до 11.30 часов

22 июня он оставался наедине со Сталиным Именно ему Сталин поручил выступить по радио с обращением к советскому народу в связи с началом войны.

«— Почему я, а не Сталин? Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход. Он, как автомат, сразу не мог

на всё ответить, это невозможно. Человек ведь. Но не только человек — это

не совсем точно. Он и человек, и политик. Как политик, он должен был и выждать, и кое-что посмотреть, ведь у него манера выступлений была очень чёткая, а сразу сориентироваться, дать чёткий ответ в то время было невозможно. Он сказал, что подождёт несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронте.

— Ваши слова: „Наше дело правое. Враг будет разбит, победа будет за нами”, — стали одним из главных лозунгов войны.

— Это официальная речь. Составлял её я, редактировали, участвовали все члены Политбюро. Поэтому я не могу сказать, что это только мои слова, там были и поправки, и добавки, само собой.

— Сталин участвовал?

— Конечно, ещё бы! Такую речь просто не могли пропустить без него, чтоб утвердить, а когда утверждают, Сталин очень строгий редактор. Какие слова

он внёс, первые или последние, я не могу сказать. Но за редакцию этой речи

он тоже отвечает». (Чуев Ф.. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 50—51).

Молотов написал проект выступления, который Сталин лично отредактировал и внёс в него существенные дополнения. В этой работе, как свидетельствуют источники, принимали участие и другие члены Политбюро. Дополнения носили принципиальный характер. В частности, Молотов заявил, что «Советское правительство и его глава тов. Сталин поручили мне сделать следующее заявление». В текст выступления были внесены также следующие принципиальные моменты. Так, такой: «Не первый раз нашему народу приходится иметь дело

с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твёрдую уверенность в том, что всё население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един, как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом». (Исторический архив. 1995. № 2. С. 39).

Кроме того, подчёркивался призыв к гражданам и гражданкам Советского Союза, «ещё теснее свои ряды вокруг нашей большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя тов. Сталина». (Там же).

Бесспорно, что именно Сталину принадлежит идея назвать начавшуюся отечественной, что имело отнюдь не просто лингвистическое значение, а поднимало её на уровень всенародной войны, придавало ей общенациональный характер и ставило в один ряд со всей историей освободительной борьбы наших народов, их борьбы за единство и целостность нашего государства. Надо сказать, что предпосылки такого подхода к оценке характера предстоявшей нашей стране войны у Сталина начали формироваться задолго до этого, что я попытался раскрыть во втором томе своего труда «Политическая биография Сталина». Здесь же они обрели совершенно чёткую и полную содержания форму.

Нельзя не отметить и акцента на принципиально новый характер ситуации, требовавшей от всех граждан страны выработки совершенно нового отношения к своим обязанностям и к своему труду. Афористически это выразилось через несколько дней в словах песни — «Вставай, страна огромная! Вставай

на смертный бой!». И надо сказать, что буквально в считанные дни вся страна превратилась в огромный военный лагерь, который должен был сформировать новые силы для разгрома вторгшегося врага.

Звучали в обращении, правда в завуалированном виде, и некоторые отголоски прежнего классового подхода, когда говорилось, что «эта войны навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских предателей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы». (Там же). Однако этот классовый мотив отступал на задний план перед фактически сформулированной здесь мыслью о создании объединённого фронта борьбы всех порабощённых народов Европы против гитлеровского фашизма. Именно эта идея выступала в качестве доминирующей.

Сопоставляя два варианта — первоначальный, написанный Молотовым, и окончательный, исправленный Сталиным, — чувствуется, как принято говорить, рука мастера. Здесь чётко и определённо выражена новая природа войны, необходимость всю страну, весь народ поставить на службу достижения победы и одновременно выражалась принципиальная готовность нашей страны

к сотрудничеству со всеми, кто готов бороться с фашистской Германией.

Всякого рода измышления о причинах того, почему Сталин не выступил

в первый день войны, вызывают возражения даже таких ярых антисталинистов, как, например, Д.Волкогонов. Он в своей книге о Сталине писал: «…Думаю, дело обстояло не совсем так. Вопрос об обращении к народу решался ранним

утром, когда ещё никто в Москве не знал, что мы „в первые часы войны терпим поражение“. О войне, её угрозе народу часто говорили. Готовились к ней.

Но пришла она всё равно неожиданно. Сталину было во многом неясно, как развиваются события на границе. Вероятнее всего, он не хотел ничего говорить народу, не уяснив себе ситуации. Сталин никогда до этого, во всяком случае в 30-е годы, не делал крупных шагов, не будучи уверенным в том, как они скажутся на его положении. Он всегда исключал риск, который мог бы поколебать его авторитет, авторитет вождя». (Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет. Книга вторая. — М., 1996. С. 161). Несмотря на общую антисталинскую направленность оценок Волкогонова, в ряде случаев он проявляет уважение

к фактам и здравому смыслу, что, однако, не ставит под вопрос в целом тенденциозный характер и направленность его писаний о Сталине.

 

3. Находился ли Сталин в состоянии прострации

в первые дни войны?

 

Существует немало мифов и прямых исторических фальсификаций, связанных с освещением роли Сталина как в Великой Отечественной войне в целом, так и

в особенности на первых, самых тяжёлых её этапах. Сюда же примыкают и серьёзные филиппики в адрес вождя, относящиеся к предвоенному периоду. На ряде таких мифов, а также вполне обоснованных упреков в адрес Сталина и советского военного руководства я уже останавливался. В последующем я постараюсь дать более или менее аргументированный ответ и на другие обвинения, благо, что

их число не только не сокращается с ходом времени, а, наоборот, они становятся всё более категорическими, обретая порой характер чуть ли не истины в последней инстанции. Таким примером является, на мой взгляд, следующий.

Российский историк Л.Э.Ларионов в сборнике, специально посвящённом историографии сталинизма, опубликовал статью под названием «Суд над генералиссимусом: современные дискуссии о роли Сталина в Великой Отечественной войне», в которой, можно сказать в лапидарном стиле, суммировал основные обвинения в адрес Сталина. Причём надо отметить, что он не ставил перед собой задачей научную разработку и обоснование этих обвинений. Он просто перечисляет их, сопоставляя точки зрения как сторонников, так порой и противников этих исторических грехов, которые обрушиваются на голову давно усопшего вождя.

Здесь я приведу лишь 6 из 8 обвинений, которые относятся к общим проблемам руководства военными действиями со стороны Сталина, причём те из них, которые касаются прежде всего первых периодов войны. На двух других я остановлюсь при рассмотрении вопросов, к которым они хронологически относятся.

Итак, автор следующим образом суммирует военные и политические просчёты (читатель сам вправе выбрать любой термин, созвучный его представлениям — преступления, роковые ошибки, безответственность и т. п.). Перечисляю их в том виде, как они даны в книге.

Обвинение 1. Некомпетентность И.В.Сталина как Верховного главнокомандующего в ходе руководства военными действиями.

Обвинение 2. Авторитаризм при руководстве деятельностью Ставки ВГК, подавление личной инициативы других членов Ставки, готовность обрушить

на них репрессии вплоть до расстрела, снимая с себя ответственность за собственные ошибки.

Обвинение 3. Неоправданная жестокость и невнимание к гибели миллионов людей, в доказательство чего приводится приказ наркома обороны № 227

от 28 июля 1942 года.

Обвинение 4. Упорное игнорирование Сталиным данных разведки о намеченном на весну или лето 1941 года нападении Германии на СССР, оказавшемся из-за этого внезапным.

Обвинение 5. Испуг и растерянность Сталина в первые дни войны, выразившиеся в его самоустранении от дел и пребывании в прострации то ли в Кремле, то ли на даче в Кунцево.

Обвинение 6. Проявления Сталиным случаев трусости в годы войны, к чему относятся его намерение покинуть Москву осенью 1941 года и постоянное пребывание в Ставке без выездов на фронт. (Историография сталинизма / Сборник статей под ред. Н.А.Симония. — М., 2007. С. 246— 261).

Позволю себе отступить от хронологии обвинений, выдвигаемых против Сталина, и начну с тех, которые более логично ложатся в ход изложения событий, рассматриваемых в данном материале.

Один из самых пропагандируемых мифов, усердно распространяемых на протяжении уже шести десятилетий, касается поведения Сталина в первые дни (вернее, в первые десять дней) после начала войны. Суть его впервые сформулировал и официально озвучил в своем докладе о культе личности Н.Хрущёв в 1956 году.

И хотя этот миф многократно опровергался на базе архивных данных, а также в ряде работ о Сталине советских и российских историков, он продолжает жить и зачастую преподносится как неопровержимый факт. Проблема с точки зрения исторической науки видится мне уже решённой вполне однозначно, однако на ней необходимо остановиться, чтобы ещё раз показать всю её фальшивость.

Итак, начнём с Н.Хрущёва. В его докладе утверждалось как бесспорная и очевидная истина: «Было бы неправильным не сказать о том, что после первых тяжёлых неудач и поражений на фронтах Сталин считал, что наступил конец.

В одной из бесед в эти дни он заявил:

— То, что создал Ленин, всё это мы безвозвратно растеряли.

После этого он долгое время фактически не руководил военными операциями и вообще не приступал к делам и вернулся к руководству только тогда, когда к нему пришли некоторые члены Политбюро и сказали, что нужно безотлагательно принимать такие-то меры для того, чтобы поправить положение дел на фронте.

Таким образом, грозная опасность, которая нависла над нашей Родиной

в первый период войны, явилась во многом результатом порочных методов руководства страной и партией со стороны самого Сталина.

Но дело не только в самом моменте начала войны, который серьёзно дезорганизовал нашу армию и причинил нам тяжкий урон. Уже после начала войны

та нервозность и истеричность, которую проявлял Сталин при своем вмешательстве в ход военных операций, наносили нашей армии тяжёлый урон.

Сталин был очень далёк от понимания той реальной обстановки, которая складывалась на фронтах». (Культура и власть. От Сталина до Горбачёва. Доклад Н.С.Хрущёва о культе личности Сталина на XX съезде КПСС. С. 88—89).

Уже находясь на пенсии, Хрущёв продиктовал свои воспоминания, в которых легенда о том, что Сталин в первые дни войны находился в состоянии прострации и пытался отказаться от руководства страной, была изложена более детально, опять-таки со ссылками на других лиц. Хрущёв утверждал: «в моральном отношении Сталин был просто парализован неизбежностью войны. Он, видимо, считал, что война приведёт к неизбежному поражению СССР. Потом

я скажу, как Сталин вёл себя в первый день войны и что он сказал тогда. Об этом мне потом рассказывали Берия, Маленков, Микоян и другие товарищи, которые в это время были вместе со Сталиным…

Сталин, думаю, страдал тогда болезнью одиночества, боялся пустоты,

не мог оставаться один, и ему обязательно нужно было быть на людях. Его голову, видимо, всё время сверлил вопрос о неизбежности войны, и он не мог побороть страх перед нею. Он тогда сам начинал пить и спаивать других с тем, чтобы, как говорится, залить сознание вином и таким образом облегчить своё душевное состояние…

Война началась. Но каких-нибудь заявлений Советского правительства или же лично Сталина пока что не было. Это производило нехорошее впечатление. Потом уже, днём в то воскресенье, выступил Молотов. Он объявил, что началась война, что Гитлер напал на Советский Союз. Говорить об этом выступлении сейчас вряд ли нужно, потому что всё это уже описано и все могут ознакомиться с событиями по газетам того времени. То, что выступил Молотов,

а не Сталин, — почему так получилось? Это тоже заставляло людей задумываться. Сейчас-то я знаю, почему Сталин тогда не выступил. Он был совершенно парализован в своих действиях и не собрался с мыслями…

Потом уже, после войны, я узнал, что, когда началась война, Сталин был

в Кремле. Это говорили мне Берия и Маленков.

Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определённая группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: „Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его про…“. Буквально так и выразился. „Я, — говорит, — отказываюсь от руководства“, — и ушёл. Ушёл, сел в машину и уехал на ближнюю дачу. „Мы, — рассказывал Берия, — остались. Что же делать дальше? После того как Сталин так себя показал, прошло какое-то время, посовещались мы с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым (хотя был ли там Ворошилов, не знаю, потому что в то время он находился в опале у Сталина из-за провала операции против Финляндии). Посовещались и решили поехать к Сталину, чтобы вернуть его к деятельности, использовать его имя и способности для организации обороны страны. Когда мы приехали к нему на дачу, то я (рассказывает Берия) по его лицу увидел, что Сталин очень испугался. Полагаю, Сталин подумал, не приехали ли мы арестовать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает для организации отпора немецкому нашествию? Тут мы стали его убеждать, что у нас огромная страна, что мы имеем возможность организоваться, мобилизовать промышленность и людей, призвать их к борьбе, одним словом, сделать всё, чтобы поднять народ против Гитлера. Сталин тут вроде бы немного пришёл

в себя. Распределили мы, кто за что возьмется по организации обороны, военной промышленности и прочего“.

Я не сомневаюсь, что вышесказанное — правда. Конечно, у меня не было возможности спросить Сталина, было ли это именно так. Но у меня не имелось никаких поводов и не верить этому, потому что я видел Сталина как раз перед началом войны. А тут, собственно говоря, лишь продолжение. Он находился

в состоянии шока». (Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. Воспоминания. Т. I.

С. 282, 289—301).

Прежде чем дать свою собственную оценку изложенному выше, полагаю, что целесообразно в полном виде привести здесь отрывок из воспоминаний непосредственного участника тех событий, чтобы данная версия была изложена с исчерпывающей полнотой и чтобы не было возможности упрекать автора

в том, будто он пытается умолчать о важных свидетельствах. Речь идёт о воспоминаниях А.И.Микояна, в которых рисуется следующая картина всего происходившего в те дни.

А.И.Микоян писал: «Сталин в подавленном состоянии находился на ближней даче (в Волынском, в районе Кунцево).

Обстановка на фронте менялась буквально каждый час. В эти дни надо было думать не о том, как снабжать фронт, а как спасти фронтовые запасы продовольствия, вооружения и т. д. На седьмой день войны фашистские войска заняли Минск. 29 июня, вечером, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда ещё не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко, но тот ничего путного о положении на западном направлении сказать не мог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке.

В наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи — никто не знает. Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: „Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?“.

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошёл за ним. Мы все были в удручённом состоянии. Минут через 5—10 Молотов привёл внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые.

Главным тогда было восстановить связь. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдёт Кулик — это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову.

Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали развиваться сравнительно неплохо. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. А из Белоруссии открывался прямой путь на Москву. Сталин был очень удручён. Когда вышли из наркомата, он такую фразу сказал: „Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали…“. Мы были поражены этим высказыванием Сталина. Выходит, что всё безвозвратно потеряно? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта.

Через день-два, около четырёх часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов, Берия. Мы их застали за беседой. Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции правительства, Верховного Совета и ЦК партии. Мы с Вознесенским с этим согласились.

Договорились во главе ГКО поставить Сталина, об остальном составе ГКО при мне не говорили. Мы считали, что само имя Сталина настолько большая сила для сознания, чувств и веры народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями. Решили поехать к нему. Он был

на ближней даче.

Молотов, правда, сказал, что Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущённый всем услышанным, сказал: „Вячеслав, иди вперёд, мы за тобой пойдем“, — то есть в том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы пойдём за ним.

Другие члены Политбюро подобных высказываний не делали и на заявление Вознесенского не обратили внимания. У нас была уверенность в том, что мы сможем организовать оборону и сражаться по-настоящему. Однако это сделать будет не так легко. Никакого упаднического настроения у нас не было.

Но Вознесенский был особенно возбуждён.

Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: „Зачем пришли?“. Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела

он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны. „Кто во главе?“ — спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе — он, Сталин, тот посмотрел удивлённо, никаких соображений не высказал. „Хорошо“, — говорит потом. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. „Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я“, — добавил он.

Сталин заметил: „Надо включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек утвердить“. Берия снова говорит: „Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане“. Вознесенский поддержал предложение Сталина, Берия настаивал на своём, Вознесенский горячился. Другие на эту тему не высказывались.

Впоследствии выяснилось, что до моего с Вознесенским прихода в кабинет Молотова Берия устроил так, что Молотов, Маленков, Ворошилов и он, Берия, согласовали между собой это предложение и поручили Берия внести его

на рассмотрение Сталина.

Я считал спор неуместным. Зная, что и так, как член Политбюро и правительства буду нести всё равно большие обязанности, сказал: „Пусть в ГКО будет

5 человек. Что же касается меня, то кроме тех функций, которые я исполняю, дайте мне обязанности военного времени в тех областях, в которых я сильнее других. Я прошу назначить меня особо уполномоченным ГКО со всеми правами члена ГКО в области снабжения фронта продовольствием, вещевым довольствием и горючим“. Так и решили.

Вознесенский попросил дать ему руководство производством вооружения и боеприпасов, что также было принято. Руководство по производству танков было возложено на Молотова, а авиационная промышленность — на Маленкова. На Берия была оставлена охрана порядка внутри страны и борьба с дезертирством.

1 июля постановление о создании Государственного Комитета Обороны

во главе со Сталиным было опубликовано в газетах.

Вскоре Сталин пришёл в полную форму, вновь пользовался нашей поддержкой. 3 июля он выступил по радио с обращением к советскому народу». (Микоян А. Так было. Размышления о минувшем. — М., 1999. С. 389—392) .

Кому-то может показаться, что нет резона комментировать эти свидетельства с точки зрения их достоверности и соответствия историческим фактам. Можно доверять или не доверять этим свидетельствам, но подвергнуть их хотя бы самому общему анализу безусловно стоит.*

____

* Это тем более необходимо, что некоторые авторы, особенно западные, утверждают, «что якобы Сталин в начале войны был на отдыхе в Гаграх, находился в состоянии прострации и оставил страну на произвол судьбы. Пил до потери сознания». (Robert Payne. The Rise and Fall of Stalin, p. 569).

 

Во-первых, полностью по ряду моментов чисто архивными документами опровергаются утверждения и Хрущёва и Микояна о том, что Сталин в первые дни войны самоустранился от руководства, находился в состоянии прострации и фактически пустил ход дел на произвол. Журнал посетителей кремлевского кабинета Сталина, в котором скрупулезно фиксировались все лица, посещавшие кабинет Сталина в Кремле, а также время их прихода и ухода, неопровержимо свидетельствуют о том, что все дни, начиная с 20 июня, вплоть до 29 июня в кабинет Сталина вызывались десятки людей (как военных, так и гражданских),

с которыми обсуждались и решались важнейшие вопросы, которые ставило развитие событий на фронте. (Исторический архив. 1996. № 2. С. 51—54). Ясно, что говорить о прострации Сталина и его самоустранении от дел на фоне приведённых фактов — по меньшей мере, явная фальсификация.

Конечно, свидетельства тех, кто писал или говорил о подавленности Сталина,

о том, что он тяжело переживал столь трагический разворот начала войны, едва ли можно поставить под сомнение. Об этом, в частности, говорил и Молотов, стоявший тогда на второй ступеньке государственной иерархии. На вопрос писателя Ф.Чуева:

«— Пишут, что в первые дни войны он растерялся, дар речи потерял, — Молотов ответил:

— Растерялся — нельзя сказать, переживал — да, но не показывал наружу. Свои трудности у Сталина были, безусловно. Что не переживал — нелепо.

Но его изображают не таким, каким он был, — как кающегося грешника его изображают!

Ну, это абсурд, конечно. Все эти дни и ночи, он, как всегда, работал, некогда ему было теряться или дар речи терять…

Поехали в Наркомат обороны Сталин, Берия, Маленков и я. Оттуда я и Берия поехали к Сталину на дачу, это было на второй или на третий день. По-моему,

с нами был еще Маленков. А кто ещё, не помню точно. Маленкова помню.

Сталин был в очень сложном состоянии. Он не ругался, но не по себе было.

— Как держался?

— Как держался? Как Сталину полагается держаться. Твёрдо.

— А вот Чаковский пишет, что он…

— Что там Чаковский пишет, я не помню, мы о другом совсем говорили.

Он сказал: „Прос…ли“. Это относилось ко всем нам, вместе взятым. Это я хорошо помню, поэтому и говорю. „Всё прос…ли“, — он просто сказал. А мы прос…ли. Такое было трудное состояние тогда. Ну я старался его немножко ободрить». (Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 51—52).

В качестве ещё одного аргумента приведу ответ Л.Кагановича на тот же вопрос Ф.Чуева.

«Спрашиваю о 22 июне 1941 года:

— Был ли Сталин растерян? Говорят, никого не принимал?

— Ложь! Мы-то у него были… Нас принимал. Ночью мы собрались у Сталина, когда Молотов принимал Шуленбурга. Сталин каждому из нас сразу же дал задание — мне по транспорту, Микояну — по снабжению.

И транспорт был готов! Перевезти пятнадцать-двадцать миллионов человек, заводы… Сталин работал. Конечно, это было неожиданно. Он думал, что англо-американские противоречия с Германией станут глубже, и ему удастся ещё

на некоторый срок оттянуть войну. Так что я не считаю, что это был просчёт. Нам нельзя было поддаваться на провокации. Можно сказать, что он переосторожничал. Но и иначе нельзя было в то время…

Я сначала думал, что Сталин считал, когда только началась война, что, может, ему удастся договориться дипломатическим путем. Молотов сказал: „Нет“. Это была война, и тут уже сделать было ничего нельзя». (Чуев Ф. Так говорил Каганович. Исповедь сталинского апостола. — М., 1992. С. 88).

Итак, если проследить день за днем первые десять суток войны, то становится очевидным, что Сталин неизменно оставался на своём посту, возглавляя руководство. Не зафиксированными в дневнике посетителей его кремлевского кабинета остались лишь два дня — 29 и 30 июня. Хотя, как свидетельствует Микоян, именно Сталин 29 июня предложил поехать в наркомат обороны, чтобы

на месте выяснить обстановку. Возможно, члены руководства собрались в тот день не в кабинете, а на квартире Сталина и оттуда поехали в наркомат обороны. Таким образом, отсутствие записи от 29 июня находит в каком-то смысле своё объяснение.

Что же касается 30 июня, то здесь можно строить лишь более или менее обоснованные предположения и гипотезы. Критики Сталина начисто отбрасывают два момента: во-первых, все эти дни Сталин был серьёзно болен. Как пишут авторы книги о Сталине как полководце Б.Соловьев и В.Суходеев, «теперь не секрет, что И.В.Сталин во второй половине июня 1941 года был мучительно болен.

В субботу, 21 июня, когда у него температура поднялась до сорока градусов,

в Волынское (ближнюю дачу) был вызван профессор Б.С.Преображенский, много лет лечивший И.В.Сталина. Осмотрев больного, профессор поставил диагноз — тяжелейшая флегмонозная ангина и настаивал на немедленной госпитализации. Однако И.В.Сталин наотрез отказался от больницы. При этом попросил Б.С.Преображенского на всякий случай не выезжать на выходной день из Москвы. И поставил условие, чтобы профессор о своём диагнозе никому не говорил». (Соловьёв Б., Суходеев В. Полководец Сталин. — М., 1999. С. 56).

Можно предположить, что тяжёлое физическое состояние заставило Сталина остаться на даче. Но главное, как мне представляется, он хотел в спокойной обстановке подготовить программную речь, с которой ему предстояло выступить перед народом буквально через два дня. Такие речи не произносятся экспромтом, ибо вождь должен был объяснить всему народу причины неудач Красной Армии и чётко сформулировать важнейшие задачи страны в новых условиях военного положения. Для этого требовалось время и возможность собраться с мыслями, чтобы дать правдивое объяснение причин всего происходящего. Те, кто утверждает, что Сталин избегал говорить о поражениях и своей вине

за них, могут ещё раз прочитать его выступление от 3 июля, чтобы убедиться

в надуманности своих злопыхательских утверждений.

Стоит упомянуть ещё одно обстоятельство: вождь, конечно же, был потрясён и в определённой степени подавлен ходом развития событий, которое после войны он назовёт «моментами отчаянного положения» и прямо заявит о том, что «у нашего правительства было немало ошибок». (Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Сюза. — М., 1946. С. 1960). Так что какие-то элементы растерянности и противоречивости в принятии решений со стороны Сталина отрицать было бы нелепо. Но не менее нелепо расценивать эти проявления как прострацию, а тем более как готовность пойти даже на отказ от руководства. Не таков был характер Сталина как человека и государственного деятеля, чтобы впадать в состояние прострации. Отнесём эти преувеличения

на счёт тех, кто во что бы то ни стало стремится доказать, что именно они вывели Сталина из данного состояния. Здесь уместно привести оценку английского биографа Сталина Я.Грея, который неплохо знал нашу страну и нашу историю и был лишён такой поистине заразной для исследователей прошлого болезни, как тенденциозность и предвзятость в выводах. Так вот, он, ставя под сомнение распространяемые версии по поводу того, что в первые дни войны Сталин фактически самоустранился от руководства и находился в состоянии прострации, писал в своей книге: «Фактически Сталин никогда не руководил более энергично и деятельно, чем в эти критические дни, когда казалось, что крах неминуем». (Ian Grey. Stalin. Man of History. Abacus. Great Britaun. 1982, p. 325).

Несколько слов по поводу формирования Государственного Комитета Обороны, к чему Сталин имел якобы чуть ли не косвенное отношение. Не располагая какими-либо документальными данными, я не рискну утверждать, что всё рассказанное по этому поводу А.И.Микояном — всего лишь взгляд на происходившее

с высоты прошедших десятилетий. Хотя, возможно, это и было так на самом деле.

Но в силу понимания всей политической философии Сталина, анализа его подходов к власти, особенно к её рычагам, едва ли следует допускать, что в создании ГКО он сыграл какую-то вспомогательную роль. Он ещё с ленинских времен помнил о существовании Совета Труда и Обороны и, конечно, отдавал отчёт в том, что подобный ему орган, но с ещё большими полномочиями, должен быть создан после начала войны. Разумеется, обдумывал он и состав этого органа, поскольку, как показала предшествующая и последующая практика, ключевые кадровые вопросы решались им самостоятельно, а не по подсказке лиц из его окружения.

Могут возразить, что чрезвычайная обстановка диктовала именно необходимость принятия чрезвычайных мер. Однако никакая чрезвычайная ситуация

в глазах Сталина не могла служить оправданием для того, чтобы хотя бы на минуту выпустить из своих рук бразды высшего правления. Логическими рассуждениями, конечно, трудно обосновывать характер того или иного решения. Однако лично мне представляется, что именно Сталину (а не Берии) принадлежит инициатива создания ГКО и определения его персонального состава.

Приведу краткую справку о Государственном Комитете Обороны, поскольку в ходе войны он являлся главным и решающим органом, принимавшим принципиальные решения по всем вопросам.

Государственный Комитет Обороны (ГКО) — чрезвычайный высший государственный орган в СССР, в котором в годы Великой Отечественной войны была сосредоточена вся полнота власти. Образован 30 июня 1941 года решением Президиума ВС СССР, ЦК ВКП(б) и СНК СССР. Первоначальный состав: И.В.Сталин (пред.), В.М.Молотов (зам. пред.), К.Е.Ворошилов, Л.П.Берия, Г.М.Маленков. Позднее в ГКО введены А.И.Микоян, Н.А.Вознесенский, Н.А.Булганин.

В годы войны ГКО руководил деятельностью всех государственных ведомств и учреждений, направлял их усилия на всемерное использование материальных, духовных и военных возможностей страны для достижения победы над врагом, решал вопросы перестройки экономики и мобилизации людских ресурсов страны для нужд фронта и народного хозяйства, подготовки резервов и кадров для Вооружённых Сил и промышленности, эвакуации промышленности из угрожаемых районов, перевода предприятий в освобождённые Красной Армией районы и восстановления разрушенного войной народного хозяйства, устанавливал объём и сроки поставок военной продукции и др. Каждый член ГКО ведал определённым кругом вопросов. Постановления ГКО имели силу законов военного времени. Все партийные, государственные, военные, хозяйственные и профсоюзные органы были обязаны беспрекословно выполнять решения и распоряжения ГКО.

ГКО ставил перед Верховным Главнокомандованием и в целом перед Вооружёнными Силами СССР военно-политические задачи, совершенствовал структуру Вооружённых Сил, расставлял руководящие кадры, определял общий характер использования Вооружённых Сил в войне. Представители ГКО выезжали в войска действующей армии. Большое внимание ГКО уделял руководству борьбой народа в тылу врага. В своей деятельности ГКО опирался на аппарат СНК СССР, уполномоченных ГКО на местах. Наркоматы обороны и ВМФ,

их управления были рабочими органами ГКО по военным вопросам, непосредственными организаторами и исполнителями его решений. Стратегическое руководство вооружённой борьбой ГКО осуществлял через Ставку Верховного Главнокомандования. После окончания войны Указом Президиума ВС СССР

от 4 сентября 1945 года ГКО упразднён.

Не опасаясь того, что меня могут причислить к почитателям Волкогонова, приведу его мнение по поводу концентрации власти в стране. Как мне кажется, в данном случае он не впадает в присущий ему антисоветизм и антисталинизм, а выражает лишь то, против чего трудно возразить: «В первый период войны Сталин работал по 16—18 часов в сутки, осунулся, стал ещё более жёстким, нетерпимым, часто злым. Ежедневно ему докладывали десятки документов военного, политического, идеологического и хозяйственного характера, которые после его подписи становились приказами, директивами, постановлениями, решениями. Нужно сказать, что сосредоточение всей политической, государственной и военной власти в одних руках имело как положительное, так и отрицательное значение. С одной стороны, в чрезвычайных условиях централизация власти позволяла с максимальной полнотой концентрировать усилия государства на решении главных задач. С другой — абсолютное единовластие резко ослабляло самостоятельность, инициативу, творчество руководителей всех уровней. Ни одно крупное решение, акция, шаг были невозможны без одобрения первого лица». (Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет. Книга вторая. С. 180—181).

В дальнейшем я приведу достаточно авторитетные высказывания, которые если и не опровергают утверждение, что таким способом сковывались инициатива, самостоятельность и творчество работников всех рангов, то показывают, что Сталин весьма внимательно относился к мнению военачальников и работников Генштаба и не навязывал собственные решения, опираясь лишь на свою власть и авторитет. Главное же состоит в том, что централизация власти была объективно необходима и без неё трудно было бы не только взять под контроль сложившуюся ситуацию, но и вообще добиться решающих успехов.

Что же касается содержащихся в воспоминаниях утверждений, что Сталин чуть ли не испугался, решив, что соратники пришли с целью арестовать его,

то это представляется мне крайне невероятной фантазией. Сталин хорошо знал своих соратников и те границы, в рамках которых они могли действовать. Охрана Сталина не подчинялась им, поэтому даже с этой точки зрения арестовать его они были не в состоянии. Но главное заключается в том, что именно Сталин служил символом и олицетворением власти и режима в целом, поэтому такого рода попытка в условиях начавшейся войны могла бы родиться только

в воображении какого-то сумасшедшего. И тогда, и сейчас, по прошествии столь многих лет, подобная мысль выглядит почти сумасбродной. Сталин, конечно, даже в самом мрачном состоянии, не мог себе представить такую возможность, ибо она была абсолютно исключённой. Поэтому мне кажется, что

утверждение А.И.Микояна — «у меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать» — следует воспринимать, по крайней мере, как явное преувеличение, если не сказать сильнее!

Если смотреть на ситуацию того времени не с позиций сегодняшнего дня,

а в широкой исторической перспективе и учитывать реальное положение дел

в тот период, то, как мне представляется, арест или смещение Сталина его соратниками не только тогда, но и в дальнейшем явились бы самоубийственным шагом для самих его соратников. Они прекрасно оценивали складывавшуюся обстановку и отдавали себе отчёт в том, что смещение Сталина было равнозначно признанию краха режима, а значит, и их собственного краха. Да и крайним упрощением было бы представлять, будто в такой обстановке вообще даже в качестве гипотетической могла существовать такая вероятность. Сталин был не только реальным вождем, обладавшим почти безграничной властью,

но и идейно-политическим олицетворением советского строя. О каком в этом случае аресте могла идти речь? Несмотря на внешнюю правдоподобность излагаемых Микояном обстоятельств происшедшего на ближней даче Сталина эпизода, его квинтэссенция — а именно, что Сталин испугался возможного ареста — выглядит как эмоциональное преувеличение, если не сказать большего. Правда, читатель может возразить: ситуация, мол, была такая, что любой разворот событий предсказать невозможно. Однако вся система власти при Сталине, на мой взгляд, даёт определённый и однозначный ответ на рассматриваемый вопрос — это было невозможно в силу простой причины: в силу самой невозможности подобного развития событий.

Описывая некоторые ключевые события первого периода войны, нельзя обойти молчанием вопрос и о так называемой попытке Сталина путем серьёзных территориальных и иных уступок заключить с Гитлером сепаратный мир. Эта версия стала усердно распространяться примерно с конца 80-х годов прошлого века. Она излагалась в разных вариантах, с приведением различных дат и фамилий, что уже само по себе вызывало сомнения в её достоверности. Так, генерал-лейтенант Н.Г.Павленко, доктор исторических наук, рассказывает

о следующем свидетельстве Г.К.Жукова:

«— Сталин весьма пессимистично оценивал обстановку на фронтах и перспективы вооружённой борьбы осенью 1941 года. Далее вдруг перешёл к военным событиям 1918 года. Смысл его слов сводился к следующим положениям: „Ленин оставил нам государство и наказал всячески укреплять его оборону. Но мы не выполнили этого завещания вождя. В настоящее время враг подходит к Москве,

а у нас нет необходимых сил для её защиты. Нам нужна военная передышка

не в меньшей степени, чем в 1918 году, когда был заключён Брестский мир“.

Далее, обращаясь к Берии, он сказал: „Попытайся по своим каналам позондировать почву для заключения нового Брестского мира с Германией, сепаратного мира. Пойдём на то, чтобы отдать Прибалтику, Белоруссию, часть Украины, — на любые условия“.

На мой вопрос к Жукову, что было дальше, он ответил: „Доверенные лица Берии обратились к тогдашнему послу Болгарии в СССР Стотенову (даже здесь несуразица, поскольку послом был не мифический Стотенов, а Стоменов. — Н.К.). По словам Стотенова, Гитлер отказался от переговоров, надеясь, что Москва вот-вот падет“». (Канун и начало войны. Документы и материалы.

С. 371).

Свою лепту в распространение этой версии внёс и Волкогонов. Он, в частности, ссылаясь на свою беседу с маршалом К.С.Москаленко, который был членом Специального военного трибунала, судившего Берия и его сообщников

в декабре 1953 года, писал: «В своё время мы с Генеральным прокурором

тов. Руденко при разборе дела Берии установили, как он показал… что ещё

в 1941 году Сталин, Берия и Молотов в кабинете обсуждали вопрос о капитуляции Советского Союза перед фашистской Германией — они договаривались отдать Гитлеру Советскую Прибалтику, Молдавию и часть территории других республик. Причём они пытались связаться с Гитлером через болгарского посла. Ведь этого не делал ни один русский царь. Характерно, что болгарский посол оказался выше этих руководителей, заявил им, что никогда Гитлер не победит русских, пусть Сталин об этом не беспокоится». …Не сразу, но Москаленко разговорился… Во время этой встречи с болгарским послом, вспоминал маршал показания Берии, Сталин всё время молчал. Говорил один Молотов.

Он просил посла связаться с Берлином. Своё предложение Гитлеру о прекращении военных действий и крупных, территориальных уступках (Прибалтика, Молдавия, значительная часть Украины, Белоруссии) Молотов, со слов Берии, назвал «возможным вторым Брестским договором». У Ленина хватило тогда смелости пойти на такой шаг, мы намерены сделать такой же сегодня. Посол отказался быть посредником в этом сомнительном деле, сказав, что «если вы отступите хоть до Урала, то всё равно победите».

«— Трудно сказать и категорично утверждать, что всё так было, — задумчиво говорил Москаленко. — Но ясно одно, что Сталин в те дни конца июня — начала июля находился в отчаянном положении, метался, не знал, что предпринять.

Едва ли был смысл выдумывать всё это Берии, тем более что бывший болгарский посол в разговоре с нами подтвердил этот факт». (Цит. по: Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет. Книга вторая. С. 177—178).

В действительности же дело обстояло следующим образом, о чём рассказал П.Судоплатов — непосредственный участник событий тех дней. Причём в официальном документальном издании, на которое я часто ссылаюсь в своей книге, на этот счёт сказано буквально следующее, да и то в примечании: «Сообщение П.А.Судоплатова является одним из немногих (если не единственным) документальным свидетельством о попытках советского руководства прощупать возможность быстрого и мирного завершения разразившегося 22.6.41 вооружённого конфликта. Как явствует из ряда документов периода, непосредственно предшествовавшего войне, И.В.Сталин и В.М.Молотов вели „большую игру“, предполагая, что с немецкой стороны будут предъявлены Советскому Союзу некие претензии. Ф.Гальдер 20 июня 1941 г. записал в дневнике, что „Молотов хотел 18.6. говорить с фюрером“». (См.: KTB Halder, Bd. II. S. 458.).

Имеется свидетельство Ф.Шуленбурга по поводу того, что ему перед отъездом из Москвы было вручено некое «предложение», которое он должен был передать А.Гитлеру. Это предложение о «компромиссном мире» он передал Гитлеру по прибытии в Берлин, однако получил от него отрицательный ответ.

(Reischauer I. Diplomatischer Widerstand gegen Unternehmen „Barbarossa“.— Berlin, 1991. S. 411).

Советские свидетельства носят косвенный характер. На одно из них ссылается Д.А.Волкогонов, отмечая, что в первые дни войны И.В.Сталин предпринимал такие зондажи. В своих воспоминаниях Г.К.Жуков относит подобные зондажи, проводившиеся Л.Берией, к началу октября 1941 года. Существует и сообщение бывшего сотрудника советского посольства В.М.Бережкова, которому представитель немецкого МИДа фон Ботман в конце июля 1941 года говорил о возможности немецко-советских компромиссных переговоров. По прибытии советских дипломатов в СССР это сообщение было доведено до сведения высшего советского руководства.

Впоследствии Судоплатов в беседах и публикациях неоднократно повторял свои сведения, считая, что Л.П.Берия преследовал цели «дезинформации» немецкой стороны, однако датировал свои встречи со Стаменовым не июнем,

а июлем 1941 года. (1941 год. Документы. Книга вторая. С. 507— 508).

Предоставим, однако, слово самому П.Судоплатову, свидетельствам которого в данном случае можно вполне доверять: по обвинению в сотрудничестве с Берией он долгие годы провёл в лагерях и лишь через многие годы был реабилитирован. Хотя приводимый пассаж и достаточно объёмен, тем не менее его стоит привести, ибо он рисует подлинную, а не вымышленную картину происходивших событий.

Итак, П.Судоплатов писал: «25 июля Берия приказал мне связаться с нашим агентом Стаменовым, болгарским послом в Москве, и проинформировать его о якобы циркулировавших в дипломатических кругах слухах, что возможно мирное завершение советско-германской войны на основе территориальных уступок. Берия предупредил, что моя миссия является совершенно секретной…

Берия с ведома Молотова категорически запретил мне поручать послу-агенту доведение подобных сведений до болгарского руководства, так как он мог догадаться, что участвует в задуманной нами дезинформационной операции, рассчитанной на то, чтобы выиграть время и усилить позиции немецких военных и дипломатических кругов, не оставлявших надежд на компромиссное мирное завершение войны.

Как показывал Берия на следствии в августе 1953 года, содержание беседы со Стаменовым было санкционировано Сталиным и Молотовым с целью забросить дезинформацию противнику и выиграть время для концентрации сил и мобилизации имеющихся резервов.

…Когда Берия приказал мне встретиться со Стаменовым, он тут же связался по телефону с Молотовым, и я слышал, что Молотов не только одобрил эту встречу, но даже пообещал устроить жену Стаменова на работу в Институт биохимии Академии наук. При этом Молотов запретил Берии самому встречаться со Стаменовым, заявив, что Сталин приказал провести встречу тому работнику НКВД, на связи у которого он находится, чтобы не придавать предстоящему разговору чересчур большого значения в глазах Стаменова. Поскольку я и был тем самым работником, то встретился с послом на квартире Эйтингона, а затем ещё раз в ресторане „Арагви“, где наш отдельный кабинет был оборудован подслушивающими устройствами: весь разговор записали на пленку. Я передал ему слухи, пугающие англичан, о возможности мирного урегулирования в обмен на территориальные уступки. К этому времени стало ясно, что бои

под Смоленском приобрели затяжной характер и танковые группировки немцев уже понесли тяжёлые потери. Стаменов не выразил особого удивления

по поводу этих слухов. Они показались ему вполне достоверными. По его словам, все знали, что наступление немцев развивалось не в соответствии с планами Гитлера и война явно затягивается. Он заявил, что „всё равно уверен в нашей конечной“ победе над Германией. В ответ на его слова я заметил:

— Война есть война. И, может быть, имеет всё же смысл прощупать возможности для переговоров.

— Сомневаюсь, чтобы из этого что-нибудь вышло, — возразил Стаменов.

Словом, мы поступали так же, как это делала и немецкая сторона. Беседа была типичной прелюдией зондажа. Я уже упоминал, что Ботман, сотрудник МИДа, проводил аналогичные беседы с Бережковым.

Стаменов не сообщил о слухах, изложенных мною, в Софию, на что мы рассчитывали. Мы убедились в этом, поскольку полностью контролировали всю шифропереписку болгарского посольства в Москве с Софией, имея доступ

к их шифрам, которые называли между собой „болгарскими стихами“… Стаменов не предпринимал никаких шагов для проверки и распространения запущенных нами слухов. Но если бы я отдал Стаменову такой приказ, он, как полностью контролируемый нами агент, наверняка его выполнил. Так и закончилась в конце июля — начале августа 1941 года вся эта история.

В 1953 году, однако, Берию обвинили в подготовке плана свержения Сталина и Советского правительства. Этот план предусматривал секретные переговоры с гитлеровскими агентами, которым предлагался предательский сепаратный мир на условиях территориальных уступок. На допросе в августе 1953 года Берия показал, что он действовал по приказу Сталина и с полного одобрения министра иностранных дел Молотова.

За две недели до допроса Берии меня вызвали в Кремль с агентурным делом Стаменова, где я сообщил о деталях нашего разговора Хрущёву, Булганину, Молотову и Маленкову. Они внимательно, без единого замечания, выслушали меня,

но позднее я был обвинён в том, что играл роль связного Берии в попытке использовать Стаменова для заключения мира с Гитлером. Желая представить Берию германским агентом и скомпрометировать его, Маленков распорядился послать Пегова, секретаря Президиума Верховного Совета, вместе со следователями прокуратуры в Софию. Они должны были привезти в Москву показания Стаменова... Стаменов отказался дать какие бы то ни было письменные показания…

Однако в своих мемуарах Хрущёв, знавший обо всех этих деталях, всё-таки предпочёл придерживаться прежней версии, что Берия вёл переговоры с Гитлером о сепаратном мире, вызванные паникой Сталина. На мой взгляд, Сталин и всё руководство чувствовали, что попытка заключить сепаратный мир в этой беспрецедентно тяжёлой войне автоматически лишила бы их власти. Не говоря уже об их подлинно патриотических чувствах, в чём я совершенно уверен: любая форма мирного соглашения являлась для них неприемлемой. Как опытные политики и руководители великой державы, они нередко использовали в своих целях поступавшие

к ним разведданные для зондажных акций, а также для шантажа конкурентов и даже союзников». (Судоплатов П. Разведка и Кремль. — М., 1996. С. 173—176).

Полагаю, что в особых комментариях приведённый отрывок из воспоминаний известного советского разведчика не нуждается. Представляется важным лишь специально выделить главный его вывод: это была разведывательная операция с целью зондажа и возможной дезинформации германского руководства, чтобы, если она получит какое-то развитие, выиграть время для мобилизации и концентрации сил. Написав эту фразу, я сам усомнился в том, что такая акция вообще имела какие-либо шансы (даже самые ничтожные) на успех. Гитлер ставил своей целью уничтожить нашу страну, и Сталин это прекрасно понимал. На любые паллиативные меры фашистский фюрер никогда бы не пошёл

в первый, победоносный для Германии, период войны. А успех тогда сопутствовал именно германскому фашизму, который с каждой новой неудачей советских войск всё больше терял голову, опьяняясь своими успехами.

Конечно, чисто гипотетически можно предположить, что Сталин в первую неделю войны допускал мысль о том, что Гитлер может пойти на заключение сепаратного мира на выгодных для себя условиях. Однако такое гипотетическое допущение явно алогично и не заслуживает того, чтобы его рассматривать всерьёз. Ведь шла борьба не на жизнь, а на смерть. И это со всей определённостью было выражено Сталиным в его речи от 3 июля 1941 года. Однако всё же категорически и безоговорочно отрицать возможность наличия в первые дни войны у Сталина иллюзий подобного рода нельзя. Равно, как нельзя утверждать, что такие иллюзии имели место быть.

Возможно, я и ошибаюсь, но мне кажется, что в своей многолетней политической и государственной деятельности Сталину не доводилось произносить речь более важную и более судьбоносную, чем выступление по радио от 3 июля 1941 года. В ней, если говорить по существу, вопрос стоял не только о судьбе нашей страны, но и судьбе самого Сталина, и обе эти судьбы слились воедино, стали неразделимы. Только принимая во внимание данный аспект проблемы, можно более или менее объективно давать ретроспективную оценку событиям, отделённым от нас многими десятилетиями. Да, к тому же, сохраняющими и сегодня политическую и научную актуальность. За долгое время своей деятельности на высших партийных и государственных постах Сталин произнёс большое количество речей. Но выступление от 3 июля представляет собой поистине исторический момент, заслуживающий особого внимания.

 

4. Речь Сталина 3 июля 1941 года

 

Бесспорно, есть совершенно очевидная необходимость достаточно детально остановиться на основных положениях этой речи, а попутно и высказать свои собственные комментарии и изложить оценки некоторых историков, преимущественно зарубежных, поскольку оценки российских исследователей и публицистов читатель, как мне кажется, и сам может представить себе — в зависимости от той идеологической позиции, которой он придерживается.

Выше я уже касался вопроса о том, почему вождь не выступил раньше и вместо него страшную весть о начале войны страна узнала из уст Молотова. Кроме перечисленных выше мотивов, на мой взгляд, Сталин ещё где-то в глубине души надеялся на неожиданный поворот в развитии событий, на то, что Красной Армии всё же удастся переломить драматический и даже трагический для неё ход военных действий. Двенадцать дней — до 3 июля — в пух и в прах развеяли все эти надежды. Ситуация стала предельно ясной и определённой. Наступил час, когда перед всей страной и её народами, перед армией, наконец, перед мировым общественным мнением нужно было дать объяснение подобного разворота событий и выдвинуть ясную, чёткую, конкретную программу войны против гитлеровской Германии.

Прежде всего обращает на себя внимание характер и тональность обращения к соотечественникам. Сталин начал своё выступление словами:

«Товарищи! Граждане!

Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!». (Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. — М., 1946. С. 9—17).

В этой манере обращения заключался особый смысл, и он состоял в том, что элементы литургического христианства как-то органически соединились с привычными для советских людей понятиями «товарищи», «граждане». Вождь тем самым как бы предал забвению все прежние классовые подходы и понятия, которые уже были не в состоянии отразить веяния времени и сам дух совершенно новой полосы в развитии страны. Сталин обращался ко всему народу,

ко всем его гражданам, независимо от их политической ориентации и политических взглядов. Это была самая широкая платформа для единения всего народа, и в ней содержался как бы замаскированный призыв забыть все несправедливости и обиды прошлого и подчинить всё одному — спасению Отчизны, сохранению свободы и независимости Родины.

Сталин не преуменьшал угрозы, нависшей над страной. Он говорил: «Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое

22 июня, — продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперёд, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилёв, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьёзная опасность».

Далее Сталин попытался дать ответ на главный вопрос: почему наша армия терпит поражения и является ли германская армия столь мощной и непобедимой, что ей просто бессмысленно оказывать сопротивление. Он повторил свой, неоднократно высказывавшийся тезис о том, что непобедимых армий не было и нет. О причинах временного успеха германской армии он сказал, что «эта армия не встречала ещё серьёзного сопротивления на континенте Европы. Только на нашей территории встретила она серьёзное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма. Что касается того, что часть нашей территории оказалась всё же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы, и 170 дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было ещё отмобилизоваться и придвинуться к границам».

Явным преувеличением было утверждение Сталина, что лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией. Факты не подтверждали такого рода заявления. Скорее всего, они были рассчитаны

на то, чтобы приободрить население и воинов Красной Армии. Однако эти констатации сыграли роль бумеранга, ибо вселяли необоснованные надежды

на скорые победы нашей армии. Поэтому данное утверждение председателя Государственного Комитета Обороны следует расценить как серьёзный промах.

Не мог Сталин оставить без ответа вопрос о заключении пакта о ненападении, ибо многие полагали, что благодаря этому пакту Гитлеру удалось обмануть Сталина и создать выгодные для Германии предпосылки для нападения на СССР. Какова же была аргументация вождя на этот счёт? «Могут спросить: как могло случиться, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии — если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом.

Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определённый выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии.

Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира, как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш

для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьёзным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне

с фашистской Германией».

В приведённом пассаже на стороне Сталина, безусловно, логика, причём достаточно убедительная и подтверждённая дальнейшим ходом событий. Естественно, что он не мог сказать о том, что пакту сопутствовали секретные соглашения, которые отнюдь не в лучшем свете могли были представить некоторые внешнеполитические акции правительства СССР в предвоенный период. Но понять фигуру умолчания, к которой прибег Сталин, конечно, можно.

В силу того, что Германия оказалась агрессором, международные позиции Советского Союза изменились к лучшему, и из «пособника агрессора» он превратился в страну, ведущую справедливую войну за свою свободу и независимость. Это, естественно, вызывало сочувствие мирового сообщества.

И наиболее убедительным и вместе с тем чрезвычайно важным для нашей страны и для Сталина как её руководителя подтверждением правоты такой перемены в общественном мнении мира стала позиция, выраженная английским премьер-министром У.Черчиллем сразу же после нападения Гитлера на СССР. Английский премьер в своём эмоциональном выступлении сказал: «За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое сказал о нём. Но всё это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает…

Любой человек или государство, которые идут с Гитлером, — наши враги… Такова наша политика, таково наше заявление. Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем. Мы обратимся ко всем нашим друзьям и союзникам во всех частях света с призывом придерживаться такого же курса и проводить его так же стойко и неуклонно до конца, как это будем делать мы…

Поэтому опасность, угрожающая России, — это опасность, грозящая нам и Соединённым Штатам, точно так же как дело каждого русского, сражающегося

за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара. Усвоим же уроки, уже преподанные нам столь горьким опытом. Удвоим свои усилия и будем бороться сообща, сколько хватит сил и жизни…

Вторжение Гитлера в Россию вызвало переоценку ценностей и изменило отношения военного времени». (Черчилль У. Вторая мировая войнв. Книга вторая. Тома 3—4. — М., 1991. С. 170—173).

Нет никаких сомнений в том, что поддержка со стороны главы английского правительства имела для Сталина чрезвычайно важное значение. Тем более, что он понимал, что устами Черчилля выражалось мнение самых широких слоёв общественности буквально во всём мире. Это придавало Сталину уверенность и позволяло говорить не с позиций слабого противника, терпящего поражение, а с позиций страны, которая пока ещё терпит поражения и испытывает временные трудности, но за её плечами где-то вдалеке маячит заря победы.

Квинтэссенцией речи Сталина стало формулирование ключевых задач, вставших перед Советским Союзом в условиях войны. И вождь, как всегда, чётко и лаконично изложил их: «Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идёт, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу».

Столь обнажённая постановка вопроса о жизни и смерти народов Советской России в полной мере отражала реалии той поры, ибо всем хорошо известна была расистская человеконенавистническая программа германского нацизма. И питать какие-либо иллюзии насчёт того, что Гитлер откажется от реализации всех положений своей программы, было бы сверхнаивностью, а скорее, идиотизмом.

Особый акцент Сталин сделал на том, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникёрам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на Отечественную освободительную войну против фашистских поработителей. Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должны быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины.

Выше уже отмечалось, что с самого начала войны Сталин сделал акцент

на том, что начавшаяся война является отечественной, т. е. по существу внеклассовой. Это придавало ей совершенно новые качества и параметры, расширяло возможности максимально широкого объединения буквально всех сил общества для борьбы с гитлеровским фашизмом. И надо сказать, что такое понимание характера войны стало неотъемлемой составной частью менталитета всех народов Советского Союза, что, безусловно, сыграло колоссальную положительную роль в дальнейшей борьбе. Это как бы подтверждает А.Верт, когда он пишет: «Слова об „Отечественной войне“, прозвучавшие в знаменитом выступлении Сталина по радио 3 июля, произвели на всех такое глубокое впечатление именно потому, что они отразили мысли, которые в тех трагических обстоятельствах народным массам хотелось услышать в чёткой и ясной формулировке. Потрясённая и ошеломлённая страна получила наконец конкретную программу действий». (Верт А. Россия в войне 1941—1945. С. 77).

Сталин не был бы Сталиным, если бы в своей речи он не акцентировал исключительное внимание на борьбе против всякого рода дезорганизаторов, трусов и других вольных или невольных пособников врага. «Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникёрами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всём этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам. Нужно иметь в виду, что враг коварен, хитёр, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать всё это и не поддаваться

на провокации. Нужно немедленно предавать суду Военного трибунала всех тех, кто своим паникёрством и трусостью мешают делу обороны, невзирая на лица.

При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот. Хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Всё ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно, безусловно, уничтожаться.

В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все

их мероприятия».

Иными словами, программа действий в условиях войны, причём рассчитанная не на какую-то часть общества, а на весь народ, была сформулирована

до предела чётко и сурово. Здесь едва ли нужно было чего-то дополнять. Сталин далее подчеркнул, что Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться

до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.

Мы должны организовать всестороннюю помощь Красной Армии, обеспечить усиленное наполнение её рядов, обеспечить её снабжение всем необходимым, организовать быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым.

Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулемётов, орудий, патронов, снарядов, самолётов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону.

В своей речи Сталин поставил и дал ответ на один из самых злободневных

в тот исторический период вопрос — вопрос о возможном создании широкой антигитлеровской коалиции для разгрома сил агрессии. Сталин подчеркнул: «Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе

в лице германского народа, порабощённого гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего Отечества сольётся с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании г. Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, — являются вполне понятными и показательными».

Здесь всё, как говорится, на месте, за исключением разве излишних надежд, что в этой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощённого гитлеровскими заправилами. Последнее, к сожалению, оказалось благим пожеланием: за исключением немногочисленных антифашистских групп в самой Германии не оказалось сил, оказавших серьёзное сопротивление гитлеровскому фашизму.

В заключение Сталин призвал создавать силы народного ополчения для оказания сопротивления врагу и призвал «весь народ сплотиться вокруг партии Ленина — Сталина, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы».

Сама по себе ссылка на партию была понятна и оправдана. Несколько удивляет и даже шокирует, что она была выражена в такой форме, где вождь призывает сплотиться вокруг партии Ленина — Сталина. То ли это дань сложившемуся шаблону, то ли форма подтверждения того места и положения, которые Сталин занимал в то время. По крайней мере, это можно толковать и как своевременное подтверждение его неоспоримого лидерства в партии и государстве.

Наконец, стоит привести оценки речи Сталина, принадлежащие перу различных авторов. Биограф Сталина И.Дойчер писал с явной антипатией: «3 июля 1941 г. Сталин наконец нарушил тишину, чтобы предложить руководство

к действию изумлённой нации. В речи по радио он говорил о „серьезной опасности“. Его речь была медленной, с остановками, бесцветной. Его выступление было, как обычно, практичным и сухим. Оно не содержало ни одно из тех будящих слов, которые, подобно обещанию Черчилля, сулили кровь, тяжёлый труд, слёзы и пот, и западают в сознание людей. Его стиль был странно несовместим с драматичностью момента и даже с содержанием его речи».

Далее Дойчер пишет о том, что Сталин оправдывал договор с Германией и явно преувеличивал потери врага, который продолжал наступление. Он не мог заставить себя сообщить людям жестокую правду, не снабдив их дико оптимистическими и несоответствующими действительности заявлениями. Особенно Дойчер выделяет то обстоятельство, что Сталин определил войну как отечественную. Удивление у Дойчера вызывал тот факт, что Сталин призвал сплачиваться вокруг партии Ленина — Сталина. Эта неожиданная ссылка в третьем лице, адресованная к самому себе, добавляла лёгкую несовместимость к его речи — речи, одновременно столь великой и столь плоской, столь неукротимой и столь не воодушевляющей. (Deutscher I. Stalin. — L., 1966, p. 452—453).

Прямо противоположную — позитивную оценку речи Сталина даёт Я.Грей: «Это была историческая речь, лишённая риторики, взывающая к национальной гордости народа, к крепко укоренившемуся в русском национальном характере инстинкту защиты Отечества. Он говорил как друг и руководитель. Именно такой поддержки от него ждали. Слушая его, люди повсеместно, и особенно в Вооружённых Силах, испытывали „огромный энтузиазм и патриотический подъем“. Генерал Федюнинский, сыгравший выдающуюся роль на нескольких фронтах, писал: „Мы вдруг будто почувствовали себя сильнее“». (Grey I. Stalin. Man of History. Abacus. Great Britain, p. 329—330). Английский историк особо выделяет то, что «местами в своей речи Сталин несколько преуменьшал беду и как бы оправдывался, но правду не скрывал. „Хотя отборные дивизии и авиационные части врага уже разбиты и нашли смерть на поле боя, противник продолжает рваться вперёд. Советско-германский пакт должен был дать мир или хотя бы отсрочить войну, но Гитлер вероломно нарушил свои обязательства и внезапно напал на Советский Союз. Однако это преимущество будет недолгим…“. Простым, лаконичным языком он объяснил людям, что означает для них война». (Там же).

Сюда для большей достоверности и убедительности можно присовокупить оценку этой речи, принадлежащую перу британского корреспондента Александра Верта, проведшего большую часть войны в Советском Союзе и своими собственными глазами наблюдавшего за развертывавшимися событиями. Вот его точка зрения: «Слова об „Отечественной войне“, прозвучавшие в знаменитом выступлении Сталина по радио 3 июля, произвели на всех такое глубокое впечатление именно потому, что они отразили мысли, которые в тех трагических обстоятельствах народным массам хотелось услышать в чёткой и ясной формулировке. Потрясённая и ошеломлённая страна получила наконец конкретную программу действий». (Верт А. Россия в войне 1941—1945. — М., 2003. С. 77).

Полагаю, что в качестве заключительного аккорда оценок западными исследователями биографии Сталина стоит привести и оценку А.Улама. Она интересна не только тем, что отдаёт должное значению этой речи как своего рода призыву к общенациональному сплочению, но и не замазывает, как говорится, грехи вождя. А.Улам писал, что хотя некоторые критики высмеивали его за то, что он избегал бывать на фронте, «его пребывание в осаждённой столице, как и его речь 3 июля 1941 г., остались незабываемыми в памяти народа, и весь период войны это затеняло в памяти все его преступления и ошибки». (Adam B. Ulam. Stalin. The man and his era. — N. Y., 1973, p. 544).

Разумеется, критики Сталина, как российские, так и многие западные, главный акцент делают на том, что Сталин в первые дни войны находился в состоянии шока и психологически был не в состоянии справиться с тем, что обрушилось на него. Р.Конквест писал в своей книге, что «в любой другой стране лидер, ответственный за такие поражения и несчастья, потерял бы власть. Но такова была основательность Сталина, что не осталось в живых никаких альтернативных лидеров, обладавших реальной способностью к управлению. Те, кто попытался бы теперь решать дела без него, давно уже являлись не чем иным, как марионетками». (Robert Conquest. Stalin. Breaker of Nations. — Weidenfeld — London, 1991, p. 238).

Сталин в своей речи обрисовал довольно мрачную картину, хотя и пытался противопоставить ей более или менее благоприятные для Советского Союза

не только отдалённые, но и ближайшие перспективы. Насчет отдалённых перспектив он, вне всякого сомнения, был абсолютно прав. Но что касается ближайших и среднесрочных прогнозов, его выводы не базировались на реальном учёте обстановки, а скорее, преследовали цель подбодрить население страны и укрепить волю вооружённых сил и народа вообще к сопротивлению.

 

5. Причины временных поражений нашей армии

 

Само начало войны сложилось для советских войск, можно сказать, более чем драматично. Мощный удар гитлеровской военной машины обрушился

на них, когда армия в целом находилась на положении мирного времени. Наши войска не были приведены в боевую готовность и, не закончив стратегического развёртывания, оказались рассредоточенными на фронте в 4,5 тысячи километров и в глубину более чем на 400 километров. На направлении своих главных ударов враг имел тройное и даже пятикратное превосходство в силах. Подразделения приграничных округов вступали в первые военные сражения разрозненно, без необходимого воздушного прикрытия и артиллерийской поддержки. Нельзя не отметить мужество и стойкость советских воинов, но несмотря на всё это, попытки задержать противника на линии приграничных укрепленных районов большей частью не удавались. В целом можно констатировать, что советские войска не смогли создать сплошного фронта, заблаговременно занять выгодные рубежи, организовать устойчивую оборону.

Армады вермахта вначале обрушились на дивизии, расположенные вблизи границы, затем на вторые эшелоны армий прикрытия и, прорвавшись в глубину, — на резервы приграничных округов. Положение осложнялось тем, что гитлеровцам удалось вывести из строя много наших самолётов на земле и захватить господство в воздухе.

В первые же дни войны немецко-фашистские войска, широко используя диверсионные группы и парашютистов, проникли на ряде участков в глубь советской территории. Захватив стратегическую инициативу, враг всеми силами развивал наступление. К исходу 25 июня немецко-фашистские войска продвинулись на западе на 250 километров. К 10 июля гитлеровская армия находилась уже на северо-западном направлении на 500, западном — 600, юго-западном — на 350 километров от границы.

Обобщённая картина наших общих потерь за период с её начала до середины июля 1941 года даётся советскими военными историками. В целом этот период окончился поражением советских вооружённых сил. Об этом красноречиво говорят следующие факты. Гитлеровские войска продвинулись в глубь советской территории на 300—600 км. Под натиском врага Красная Армия вынуждена была почти повсеместно отступать. Латвия, Литва, почти вся Белоруссия, значительная часть Эстонии, Украины и Молдавии оказались под пятой фашистской армии. В оккупации оказалось и около 23 млн. советских людей. Страна лишилась многих промышленных предприятий и посевных площадей с созревающим урожаем. Создалась угроза Ленинграду, Смоленску, Киеву. Лишь в Заполярье, Карелии и Молдавии продвижение противника было незначительным.

За первые три недели войны из 170 советских дивизий, принявших на себя первый удар германской военной машины, 28 оказались полностью разгромлены, 70 — лишились более чем половины личного состава и военной техники. Только три фронта — Северо-Западный, Западный и Юго-Западный — безвозвратно потеряли около 600 тыс. человек, или почти треть своего численного состава. Наша армия лишилась около 4 тыс. боевых самолётов, свыше

11,7 тыс. танков, около 18,8 тыс. орудий и миномётов. В целом к концу

1941 года картина наших потерь в вооружениях и военной технике была более чем удручающей. Если к 22 июня 1941 года у нас имелось 22,6 тыс. танков,

то к концу года их осталось 2 100, из 20 тыс. боевых самолётов — 2 100,

из 112,8 тыс. орудий — всего около 12,8 тыс., из 7,74 млн. винтовок и карабинов — 2,24 млн. (Военно-исторический журнал. 1998. № 3. С. 4). На оккупированной территории осталось более половины запасов приграничных военных округов. Понесённые потери тяжело отразились на боеспособности войск, остро нуждавшихся во всём: в боеприпасах, горючем, вооружении, транспорте. На их восполнение советской промышленности потребовалось более года. (Великая Отечественная война 1941—1945. Книга 1. Суровые испытания.

С. 164). Историк В.Анфилов утверждал, что «мы потеряли сразу же, до середины июля 1941-го, около миллиона солдат и офицеров, из них 724 тыс. были пленены. Противнику достались в качестве трофеев 6,5 тыс. танков (в основном старых), 7 тыс. орудий и миномётов, огромные запасы горючего и боеприпасов (по данным противника)». (Литературная газета, 22 марта 1989 г.).

Для германского командования, и для Гитлера в первую очередь, была характерна скоропалительная, а потому и ошибочная в корне оценка, когда на основе первых успехов они сделали окончательные фундаментальные выводы.

В начале июля германский генеральный штаб пришёл к заключению, что кампания в России уже выиграна, хотя ещё и не завершена. Гитлеру казалось, что Красная Армия уже не в состоянии создать сплошного фронта обороны даже на важнейших направлениях. Несмотря на потери, войска Красной Армии, сражавшиеся от Баренцева моря до Чёрного, к середине июля располагали

212 дивизиями и 3 стрелковыми бригадами. И хотя полнокровными из них являлись лишь 90 соединений, а остальные имели всего половину, а то и менее штатного состава, считать Красную Армию разгромленной было явно преждевременно. Сохранили способность к сопротивлению Северный, Юго-Западный и Южный фронты, спешно восстанавливали боеспособность войска Западного и Северо-Западного фронтов.

В начальный период войны фашистские войска также понесли такие потери, которых они не знали за предыдущие годы Второй мировой войны. По данным начальника Генерального штаба сухопутных войск Гальдера на 13 июля 1941 года, только в сухопутных войсках было убито, ранено и пропало без вести свыше 92 тыс. человек, а урон в танках составил в среднем 50%. Примерно такие же данные приводят уже в послевоенных исследованиях западногерманские историки. Они считают, что с начала войны до 10 июля 1941 года вермахт потерял на восточном фронте 77 313 человек. Люфтваффе лишилось 950 самолётов, на Балтийском море германский флот потерял четыре минных заградителя, два торпедных катера и один охотник. Однако потери личного состава не превышали численности имевшихся в каждой дивизии полевых запасных батальонов, за счёт которых они и были восполнены, поэтому боеспособность соединений в основном сохранилась. К середине июля наступательные возможности агрессора оставались большими: 183 боеспособные дивизии и 21 бригада. (Великая Отечественная война 1941—1945. Книга I. Суровые испытания. С. 165).

Словом, начало войны, хотя и было для Советской России трагическим, оно не стало и лёгкой прогулкой для гитлеровских войск, к чему они привыкли

во время военных действий на Западе. И именно это было одним из важных уроков начавшейся войны. Героическая оборона Бреста, ряд других успешных оборонительных сражений к середине июля обнажили глубокие просчёты, лёгшие в основу планов молниеносной войны, на которую ориентировались Гитлер и германское верховное командование.

В работах наших и западных историков упор делался и делается на серьёзнейшие поражения советских войск в первый месяц войны. Против этого спорить нельзя, поскольку всё это подтверждается неопровержимыми фактами, хотя бы тем, что в гитлеровском плену оказались сотни тысяч советских солдат, в окружение попадали не только дивизии, но и целые армии. Без преувеличения можно сказать, что это была настоящая трагедия для Советской России и, конечно, для самого Сталина.

Однако делать акцент только на этом и не замечать другого — нараставшего сопротивления советских войск, того, что они постепенно выходили из состоянии шока и начинали вести военные действия более грамотно — игнорировать это обстоятельство ни в коем случае нельзя, ибо картина в таком случае предстаёт однобокой, не соответствовавшей реальностям тех дней.

В этом контексте уместно привести оценку итогов начального периода войны, данную маршалом Г.К.Жуковым спустя полтора десятилетия после Великой победы. Он, обобщая бесценный, хотя порой и противоречивый опыт ведения войны, писал: «События 1941 года в большинстве случаев характеризуются западными историками как триумфальное шествие гитлеровской армии; действие же советских войск изображается как сплошная цепь поражений… При этом оставляется без внимания, что в первые недели и месяцы войны Красная Армия не только терпела неудачи, но и закладывала фундамент будущей победы, что советские солдаты буквально с первых же часов войны оказали вермахту такое сопротивление, подобного которому он не встречал никогда прежде и которое позволило вскоре сорвать планы врага.

Для людей моего поколения, для истории нет необходимости приукрашивать или замалчивать трудности, выпавшие на долю нашего народа в 1941—1942 годах. Но удары, под которыми не устояло бы в те годы ни одно государство, были приняты на себя Красной Армией, а затем, когда наша страна мобилизовала свои материальные ресурсы и силы, враг стал нести поражение за поражением. Если были бы правдой те односторонние картины, которые с таким старанием малюют ныне наши идейные недруги, то позволительно спросить: почему начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер уже в первые недели войны вынужден был записывать в своём дневнике, что русские „сражаются до последнего человека“, „гибнут в дотах, но не сдаются“ и т. д.? Почему уже 20 июля Гальдер сетовал на переутомление немецких войск, „непрерывно ведущих кровопролитные бои“, на „упадок духа руководящих инстанций“; почему в конце июля он констатировал „критическое обострение обстановки на отдельных участках“? И почему уже в начале августа 1941 года командование сухопутными силами врага пришло к выводу о провале в целом исходного плана войны против СССР?

Истина в том, что советские воины, не щадя жизни, героически отстаивали каждую пядь родной земли. Как известно, гитлеровским полчищам уже

в 1941 году было нанесено тяжёлое поражение под Смоленском, на киевском направлении, а в декабре 1941 года враг был разгромлен под Москвой, следствием чего и явился срыв гитлеровского плана войны против СССР». (Коммунист. 1970. № 1. С. 83—84).

Историческую оценку первых самых тяжёлых месяцев войны, данную Г.К.Жуковым, можно иллюстрировать и признаниями самих немецких военачальников. Так, начальник штаба 4-й армии генерал Г.Блюментритт писал вскоре после окончания войны:

«Поведение русских войск даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и западных союзников при поражении. Даже

в окружении русские продолжали упорные бои. Помогала им огромная территория страны с лесами и болотами. Немецких войск не хватало, чтобы повсюду создавать такое же плотное кольцо вокруг русских войск, как в районе Белостока — Слонима. Наши моторизованные войска вели бои вдоль дорог или вблизи от них. А там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемыми. Вот почему русские зачастую выходили из окружения. Целыми колоннами их войска ночью двигались по лесам на восток. Они всегда пытались прорваться на восток, поэтому в восточную часть кольца окружения обычно высылались наиболее боеспособные войска, как правило, танковые. И всё-таки наше окружение русских редко бывало успешным.

Когда мы вплотную подошли к Москве, настроение наших командиров и войск вдруг резко изменилось. С удивлением и разочарованием мы обнаружили в октябре и начале ноября, что разгромленные русские вовсе не перестали существовать как военная сила. В течение последних недель сопротивление противника усилилось, и напряжение боёв с каждым днём возрастало». (Вестфал З., Крайте В., Блюментритт Г., Байерлем Ф., Цейтлер К., Циммерман Б., Мантейфель Х. Роковые решения. — М., 1958. Электронный вариант).

Словом, многочисленные факты убедительно свидетельствуют о том, что самый тяжёлый первый период войны не стал для немецкой армии лёгкой военной прогулкой. Но невозможно отрицать и то, что советские войска терпели колоссальные потери и отступали, зачастую беспорядочно, в состоянии паники. У населения страны, да и в самой армии, не мог не возникать законный вопрос: в чём причина наших тяжелейших неудач и в чём кроются причины столь быстрых и крупных успехов гитлеровской военщины? Тем более, если принять во внимание широко распространённые в тот период в нашей стране настроения в отношении возможной войны. Они наиболее ярко выражались в словах популярной в ту пору песни, где были такие слова: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью могучим ударом!». Истины ради, следует указать на то, что сам Сталин не выступал в роли апологета и сторонника данной шапкозакидательской идеи. В дальнейшем я коснусь этой темы более подробно.

Реальность первого периода войны отнюдь не отвечала тому призыву, который ещё до войны выдвигал Сталин. Да, видимо, и он сам не придавал серьёзного значения овладению армией искусством отступления, всё-таки доминантой была концепция войны, в которой отступлению отводилось второстепенное место.

На практике это приводило к тому, что наша армия к началу войны, несмотря на тяжёлые уроки «зимней войны», так и не оказалась всесторонне подготовленной. Вот почему те объяснения и ответы, которые дал Сталин в своей речи от 3 июля, вовсе не снимали возникающих снова и снова вопросов. Вероломство фашистских заправил, поправших пакт о ненападении, — всё это было хорошо известно и до нападения на Советский Союз, поэтому Сталин должен был учитывать это обстоятельство, определяя направления своей международной и оборонной политики. Отдельно будет сказано и о факторе внезапности, сыгравшем свою роль

в первый период войны, на чём акцент делал Сталин в своей речи.

Вопрос о причинах первоначальных поражений Советской России в войне имеет много различных аспектов, в том числе и непосредственно касающихся Сталина. Эти причины на протяжении уже многих десятилетий служат полем ожесточённых споров и непрекращающейся полемики. Полагаю, что в мои задачи не входит детальный анализ этих причин. Вместе с тем полностью обойти этот вопрос нельзя, поскольку в таком случае политическая биография Сталина выглядела бы не только не полной, но и в какой-то мере искажённой. Ведь ограничиться только тем, как Сталин объяснял причины временных неудач Красной Армии, значит сказать полуправду, скрыв ряд существенных недостатков общей подготовки страны к войне, за которые он как высший руководитель государства несёт прямую ответственность. И конечная победа, разумеется,

не освобождает его от ответственности за серьёзные ошибки, а часто и провалы в ведении войны.

Вместе с тем, наряду с субъективными факторами, сыгравшими свою роль

в неблагоприятном для Советской России развитии событий в войне, особенно в 1941—1942 годах, следует подчеркнуть и роль факторов объективного характера, которые не могли не сыграть и сыграли свою негативную роль. Причём,

на мой взгляд, объективные факторы имели решающее значение. В суммарном виде эти факторы можно свести к следующим.

Перед нападением на Советский Союз Германия захватила почти всю Западную Европу с её экономическими ресурсами. Помимо собственной военно-экономической мощи в руках Гитлера оказалась мощная военно-техническая и сырьевая база захваченных стран, что значительно увеличило общий военно-экономический потенциал нацистской Германии. Не надо быть специалистом

в области экономики и военной промышленности, чтобы понять, что в результате всего этого военная промышленность Германии имела в начале войны более мощную материально-техническую базу, чем военная промышленность СССР. Так, например, годовое производство стали и чугуна, добыча каменного угля в Германии вместе со странами, которые оказались под её пятой,

в 1940—1941 годах были в два с лишним раза больше, чем в СССР. Нельзя

не учитывать и того, что Германия перевела свою экономику на военный лад задолго до войны. Экономика же Советской России была подчинена преимущественно задачам мирного строительства. Конечно, это не значит, что Сталин упускал из виду задачи развития и расширения военной промышленности. Этим вопросам, как уже указывалось выше, он придавал первостепенное значение. Ахиллесова пята советской, достаточно мощной военной промышленности заключалась в том, что отвечавшего насущным потребностям массового производства вооружения не было. В совокупности всё это, особенно на первых порах, обеспечивало Германии количественный, а по некоторым видам вооружения и качественный перевес в боевой технике.

Сталин был серьёзно обеспокоен этим. В частности, его тревожило положение дел в авиационной промышленности, которой он лично уделял особо пристальное внимание. Причём в этой, как, разумеется, и в других сферах, ему приходилось порой сталкиваться с элементами халатности и безответственности — а этого он не терпел органически. Он даже однажды незадолго до войны (ноябрь 1940 года) жаловался Г.Димитрову:

«Если наши воздушные силы, транспорт и т. д. не будут на равной высоте наших врагов (а такие у нас все капиталистические государства и те, которые прикрашиваются под наших друзей!), они нас съедят.

Только при равных материальных силах мы можем победить, потому что опираемся на народ, народ с нами. Но для этого надо учиться, надо знать, надо уметь. Между тем никто из военного ведомства не сигнализировал насчёт самолётов. Никто из вас не думал об этом.

Я вызывал наших конструкторов и спрашивал их: можно ли сделать так, чтобы и наши самолёты задерживались в воздухе дольше? Ответили: можно,

но никто нам такого задания не давал! И теперь этот недостаток исправляется.

У нас теперь пехота перестраивается, кавалерия была всегда хорошая, надо заняться серьёзно авиацией и противовоздушной обороной.

С этим я сейчас каждый день занимаюсь, принимаю конструкторов и других специалистов. Но я один занимаюсь со всеми этими вопросами. Никто из вас об этом и не думает. Я стою один. Ведь я могу учиться, читать, следить каждый день; почему вы это не можете делать? Не любите учиться, самодовольно живёте себе. Растрачиваете наследство Ленина.

(Калинин: Нужно подумать насчёт распределения времени, как-то времени не хватает!)

Нет, не в этом дело! Люди беспечные, не хотят учиться и переучиваться. Выслушают меня и всё оставят по-старому. Но я вам покажу, если выйду из терпения. (Вы знаете, как я это могу). Так ударю по толстякам, что всё затрещит». (Сталин И. Соч. Т. 18. С. 208).

К слову сказать, некоторые отрасли промышленности (например, танковая, авиационная) только ещё осваивали производство новых образцов боевой техники. В нашей стране производились танки Т-34, показавшие себя с самой лучшей стороны. Таких танков у немцев не было. Вот что об этом писал в своих воспоминаниях прославленный немецкий генерал-танкист Г.Гудериан: «Особенно неутешительными были полученные нами донесения о действиях русских танков, а главное, об их новой тактике. Наши противотанковые средства того времени могли успешно действовать против танков Т-34 только при особо благоприятных условиях. В ноябре 1941 года видные конструкторы, промышленники и офицеры управления вооружения приезжали в мою танковую армию

для ознакомления с русским танком Т-34, превосходящим наши боевые машины; непосредственно на месте они хотели уяснить себе и наметить, исходя

из полученного опыта ведения боевых действий, меры, которые помогли бы нам снова добиться технического превосходства над русскими. Предложения офицеров-фронтовиков выпускать точно такие же танки, как Т-34, для выправления в наикратчайший срок чрезвычайно неблагоприятного положения германских бронетанковых сил не встретили у конструкторов никакой поддержки. Конструкторов смущало, между прочим, не отвращение к подражанию, а невозможность выпуска с требуемой быстротой важнейших деталей Т-34, особенно алюминиевого дизельного мотора». (Гудериан Г. Воспоминания солдата. — Смоленск, 1999. Электронная версия).

Большое преимущество Германии состояло в том, что она начала агрессию против Советской России в благоприятных международных условиях: боевые действия её сухопутных войск в Европе были уже завершены и лишь на море и в воздухе продолжались сражения против Англии. Однако для ведения кампании против Великобритании отвлекались довольно скромные силы, учитывая численность и состав вооружённых сил, использованных для нападения

на СССР. Это давало Гитлеру уникальную возможность бросить подавляющую часть своих сухопутных войск и военно-воздушных сил против СССР. Особо надо подчеркнуть, что на стороне Германии выступили Италия, Финляндия, Румыния и Венгрия, военный потенциал которых не являлся отнюдь незначительным и который был поставлен в значительной мере (исключая Италию) на службу германской армии. Наша страна фактически вела войну в одиночку, опираясь на свои собственные силы. И это продолжалось довольно длительный период. Нельзя также сбрасывать со счёта и потенциальную опасность со стороны Японии, которая, несмотря на заключённый в апреле 1941 года советско-японский договор о нейтралитете, сосредоточила в Маньчжурии и Корее многочисленную армию. Поэтому значительная часть советских войск, которые так нужны были на фронте борьбы против Германии, была отвлечена на обеспечение безопасности наших границ на Дальнем Востоке.

Фашистская Германия заблаговременно готовилась к нападению на нашу страну. Она сосредоточила и развернула вдоль западных границ Советского Союза огромную армию общей численностью в 190 дивизий, в том числе

153 немецкие, обладавшие почти двухлетним опытом ведения современной войны с применением больших масс танков, самолётов и другой боевой техники. Приобретённый германской армией большой опыт проведения широких и крупномасштабных стратегических и тактических операций значительно усилил возможности её вооружённых сил, придал ей уверенность, подготовил значительные кадры — от высших звеньев военного руководства до рядового состава — к ведению самой современной войны с применением новейших видов оружия. Что касается Красной Армии, то она не была развёрнута и сосредоточена там, где ожидалось вторжение. Наша армия не обладала достаточным опытом ведения современной войны. Халхингольский опыт и суровые уроки «зимней войны» с Финляндией, конечно (помимо позорных неудач и поражений) дали свои положительные результаты и способствовали совершенствованию военной подготовки частей и соединений. Однако говорить о том, что этот опыт был полностью обобщён, а главное — внедрён во все звенья военной системы, было бы громадным преувеличением.

Одним из самых существенных минусов являлось то, что ко времени начала войны не было завершено и её техническое перевооружение. Существенной слабостью Красной Армии была и нехватка опытных, хорошо подготовленных и обученных командных кадров. Зачастую крупные командные посты, вплоть

до командиров полков и даже дивизий, занимали не соответствовавшие необходимым требованиям люди. Здесь сказались широкомасштабные репрессии против военных, проведённые Сталиным в 1937—1938 годах. Известно, что это подорвало не только моральный дух Красной Армии, но и создало массу трудноразрешимых проблем с кадрами. За всё это, разумеется, главную ответственность несёт Сталин. Как отмечалось ранее, он, очевидно, трезво оценив все угрожающие последствия, решил положить конец широкомасштабным репрессиям в армии. Характерно, что ряд видных военных полководцев Великой Отечественной войны был освобождён из лагерей и впоследствии сыграл выдающуюся роль в войне (например, маршал К.К.Рокоссовский и др.).

В данном контексте бесспорный интерес представляет оценка советского военного корпуса Геббельсом. Она даёт возможность под несколько иным измерением, чем мы привыкли смотреть, оценить достоинства и качества советского военного корпуса (несмотря на репрессии). Характерна запись в дневнике Геббельса, сделанная им, когда советские войска уже подходили к Берлину: «Генеральный штаб прислал мне книгу с биографиями и фотографиями советских генералов и маршалов. Из этой книги можно вычитать много такого, что мы упустили сделать в предшествующие годы. Маршалы и генералы в среднем чрезвычайно молоды, почти ни одного старше 50 лет. За плечами у них богатая политико-революционная деятельность, все они убеждённые коммунисты, весьма энергичные люди и по лицам их видно, что вырезаны они из хорошего народного дерева. В большинстве случаев речь идёт о сыновьях рабочих, сапожников, мелких крестьян и т. п. Короче говоря, приходишь к досадному убеждению, что командная верхушка Советского Союза сформирована из класса получше, чем наша собственная… Я рассказал фюреру о просмотренной мной книге генерального штаба о советских маршалах и генералах и добавил: у меня такое впечатление, что с таким подбором кадров мы конкурировать не можем. Фюрер полностью со мной согласился». (Новая и новейшая история. 1992. № 3. С. 213). Думаю, что в комментариях приведённое высказывание не нуждается — оно говорит само за себя. По крайней мере, критики Сталина должны не сбрасывать со счёта или игнорировать это замечание, когда они делают уничижительные выводы о Сталине и его роли в войне, о его отношении

к выращиванию молодых и способных военачальников.

Но оставим эту тему и возвратимся к главной нити нашего изложения.

Необходимо хотя бы в самом общем виде остановиться и на таком факторе, как внезапность нападения. Отрицать этот фактор нельзя, поскольку нападающая внезапно сторона, безусловно, сразу же приобретает серьёзные преимущества. Было бы наивным полагать, что нападение фашистской Германии было совершенно неожиданным для СССР. Сталин прекрасно понимал, что рано или поздно Гитлер направит острие своей агрессии против нашей страны, реализуя свои бредовые планы установления мирового господства и фактического уничтожения русского народа. Сталин из всего предшествовавшего опыта знал, что германского фюрера не остановят никакие нормы международного права,

а тем более договор о ненападении. Вообще фюрер рассматривал нормы международного права как пустую формальность, полагая, что только сила правит миром и устанавливает в нём свои законы.

Что касается Сталина, то он также не испытывал особого пиетета перед международным правом, но прекрасно отдавал себе отчёт в том, какие негативные последствия влечёт пренебрежение к этим нормам. Поэтому, заботясь о международном престиже Советской России, он достаточно лояльно выполнял требования права, если его нормы непосредственно не нарушали коренные интересы нашей страны. Частично этим объяснялось и его стремление не дать повода Гитлеру для развязывания агрессии против нашей страны. К сожалению, это стремление перешло все разумные границы и явилось одной из причин недостаточной готовности страны к отражению агрессии. Сталин, видимо, в глубине души считал, что Гитлер пытается шантажировать Советский Союз, добиваясь от него необходимых Германии уступок. И лидер СССР готов был к дальнейшим переговорам, чтобы таким путем выиграть время и прозондировать планы Германии.

Но вся беда состояла в том, что в Берлине всё уже было решено и никакие уступки уже не могли отвратить вторжение германских полчищ.

Нисколько не умаляя вину Сталина в этом стратегическом просчёте, следует заметить, что он вполне логично, в полном соответствии со здравым смыслом и реальными соображениями, считал, что германский фюрер не пойдёт

на такую авантюру, как война на два фронта, ибо против этого восставали как предшествовавшая история, так и заповеди ведущих германских политиков и стратегов — от Бисмарка до многих авторитетных германских военных теоретиков. Однако Сталин и здесь допустил ещё одну ошибку: он переоценил способность Гитлера реально оценивать уроки истории и делать из этого соответствующие выводы. Историей доказано, что труднее всего в политике иметь дело с авантюристами. А таким авантюристом, причём солидного масштаба, как раз и был нацистский фюрер. Но именно этому авантюристу германский народ на какое-то время и вручил свою судьбу, за что ему пришлось жестоко расплачиваться.

Сталин допускал явные просчёты в оценках долговременных стратегических планов Гитлера. Это прямо явствует из его ещё довоенной (июль 1940 года) беседы с английским послом Криппсом. Приведу пассаж из этой беседы:

«Что же касается субъективных данных о пожеланиях господства в Европе, то тов. Сталин считает долгом заявить, что при всех встречах, которые он имел с германскими представителями, он такого желания со стороны Германии — господствовать во всем мире — не замечал. (Здесь вождь явно кривил душой, очевидно, полагая, что не следует заглатывать английскую приманку и не идти на обострение отношений с Германией. — Н.К.)

Криппс говорит, что агрессивные высказывания постоянно повторяются

в Берлине и т. д.

Тов. Сталин отвечает, что он не всегда верит тому, о чём так много кричат,

т. к. по опыту он знает, что если они кричат, то это лишь военная хитрость.

Тов. Сталин говорит, что он не исключает, что среди национал-социалистов есть люди, которые говорят о господстве Германии во всём мире. Но, говорит тов. Сталин, я знаю, что есть в Германии неглупые люди, которые понимают, что нет у Германии сил для господства во всем мире.

Тов. Сталин говорит, что он не столь наивен, чтобы верить отдельным устным заявлениям отдельных руководителей относительно их нежелания господствовать в Европе и во всем мире». (Сталин И. Соч. Т. 18. С. 191—193).

Здесь Сталин, как представляется, явно недооценил авантюризм Гитлера и стал невольной жертвой своего собственного так называемого объективного подхода. Хотя к тому времени он, видимо, должен был убедиться в том, что логика у Гитлера была совершенно иная, и игнорировать данное обстоятельство значило бы допускать серьёзный политический и военно-стратегический просчёт. Но главное — он считал, что Англия стремится столкнуть СССР с Германией, чтобы облегчить своё положение. Позднее английский посол сам признал, что подоплекой привезённых им в Москву предложений было «стремление заставить их [СССР] помочь нам выбраться из затруднительного положения,

после чего мы могли бы бросить их и даже присоединиться к врагам, которые теперь их окружают». Оценка этих предложений британским Генеральным штабом была ещё категоричнее: как способ «столкнуть Россию с Германией».

(Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. С. 33—34, 49—50).

По мере того, как становились всё более явными агрессивные устремления Гитлера в отношении Советской России, что выразилось прежде всего в сосредоточении крупных сил немецко-фашистских войск у западных границ СССР, советский руководитель принял ряд предупредительных мер на случай отпора возможному вторжению врага. Заключение договора с Японией о нейтралитете в апреле 1941 года предоставило Советской России возможность начать переброску некоторых воинских частей из внутренних районов страны для усиления обороны западных границ СССР. В то же время по указанию Сталина был разработан и принят мобилизационный план, рассчитанный на перестройку промышленности на военный лад в течение второй половины 1941 года и в 1942 году.

Однако предпринятые меры и шаги оказались запоздалыми и недостаточными для отражения натиска гитлеровской Германии. И, как уже не раз отмечалось, одной из причин (она и субъективна, и объективна одновременно) того, что страна не оказалась в должной мере готовой к отражению агрессии, был просчёт И.В.Сталина в оценке военно-стратегической обстановки, сложившейся непосредственно к началу войны. Другой, также весьма существенной причиной явилось неправильное определение Сталиным и Главным командованием Красной Армии направления главного стратегического удара гитлеровского вермахта. Уже рассматривался вопрос о том, какую роль сыграло недоверие Сталина к донесениям разведки. Одновременно отмечалась и противоречивость и недостаточная достоверность многих разведывательных донесений, что также порождало у Сталина законное недоверие к определённой информации. Словом, вина здесь лежит не на одном Сталине: разведка также не смогла своевременно раскрыть реальные гитлеровские планы нападения. Хотя относительно сроков такого нападения информация была более или менее правильной, тем более, что об этом чуть не во всеуслышание говорили не только в кулуарах политические деятели, но и писала печать. Сам Сталин стоял между трудным выбором. И в конечном счете, он всё же до конца не верил в реальность нападения Гитлера в июне 1941 года. Сталин считал, что фюрер пропустил удобный срок и отложит вторжение до будущего года. А за год многое может измениться: прежде всего возрастет мощь Советской России и вооружённых сил.

Советский вождь считал, что ложившиеся ему на стол донесения из самых различных источников имеют своей целью толкнуть Москву на такие шаги, которые могут быть использованы Гитлером для нарушения пакта о ненападении. Иначе говоря, Гитлер начал бы войну против Советской страны в невыгодной для неё обстановке и у него оказался бы хоть какой-то повод возложить ответственность

за развязывание войны на Советский Союз.* Именно по этой причине советским войскам не было дано указаний о заблаговременном развёртывании своих сил и занятии оборонительных рубежей вдоль западных границ СССР.

____

* Обращает на себя внимание тот факт, что гитлеровские заправилы придавали большое значение прежде всего дезинформации советского руководства относительно своих планов. Так, вскоре после публикации известного заявления ТАСС от 13 июня 1941 года Геббельс в своём дневнике записал: «17 июня... Слухи о России приобрели невероятный характер, их диапазон — от мира до войны. Для нас это хорошо, мы способствуем распространению слухов. Они — наш хлеб насущный.

18 июня... Маскировка наших планов против России достигла наивысшей точки.

Мы настолько погрузили мир в омут слухов, что сами в них не разберёмся. Новейший трюк: мы намечаем созыв большой конференции по проблемам мира с участием в ней России. Желанная жратва для мировой общественности!». (Дневники Й.Геббельса. Электронная версия).

 

И, наконец, ещё об одном обстоятельстве. Неспровоцированное нападение Гитлера на Советскую Россию, несомненно, принесло фашистской Германии временное военное преимущество. Вместе с тем оно имело для неё и отрицательные последствия, ибо перед лицом всего мира раскрыло подлинную агрессивную природу и сущность фашизма вообще и германского нацизма в особенности. Наша же страна приобрела сочувствие и поддержку подавляющего большинства народов мира. Из пособника агрессора, какой её изображала западная печать, Советская Россия превратилась в самую мощную силу противодействия агрессии. Неизмеримо возрос её политический престиж. В конечном счёте, всё это и стало в скором будущем фундаментом создания широкой антигитлеровской коалиции.

Ряд исследователей одну из коренных причин наших поражений в первый период войны усматривает в том, что в основе всей военно-политической стратегии Сталина лежала концепция наступления. Мол, он в военном деле признавал только наступление и игнорировал или недооценивал такого вида военных действий, как отступление. Иными словами, его военные взгляды были односторонни и явились одной из решающих причин, в силу которых Красная Армия оказалась неподготовленной к организованному отступлению перед превосходящими силами противника. Полагаю, что нет особой нужды доказывать, что Сталин был сторонником наступательной стратегии как в политике, так и в военном деле. Однако грубой примитивизацией его подлинных взглядов было бы утверждение, будто он вообще пренебрегал необходимостью овладевать и стратегией отступления. Более того, он не раз подчеркивал необходимость владеть и искусством отступления, когда это вызвано реальным положением дел. Приведу в подтверждение этого утверждения его высказывание от 20 января 1938 года на приёме депутатов Верховного Совета СССР.

«ЧКАЛОВ. Мы никогда ни перед кем не отступим.

СТАЛИН. Чкалов ошибается. Бывают моменты, когда армия должна отступить. Ленин нас учил, — Ленин, это был такой мужик, левого мизинца которого мы не стоим, мужик, который весь был выкован из нержавеющей стали, — Ленин нас учил, — плоха та армия, которая научилась наступать и не научилась отступать. Всякие моменты бывают, товарищи…

Армия, которая научилась наступать, но не обучена в деле отступления, будет разгромлена. Плоха та армия, которая научилась наступать, но которая

не научилась отступать. Вот почему я сказал, товарищи, следуя завету товарища Ленина, нашего учителя, относительно армии». (Сталин И. Соч. Т. 18. С. 147).

Приведённое высказывание вряд ли нуждается в каких-либо комментариях, оно говорит само за себя. Другое дело — и это обстоятельство также нельзя упускать из поля зрения — высшее советское военное руководство недостаточно уделяло внимания проблемам отступления и в основном было поглощено изучением и разработкой наступательных операций. Хотя на военных учениях, в том числе и высшего уровня, прорабатывались и действия отступательного плана. Но тем не менее они, эти действия, находились в тени и рассматривались, скорее, как некое всего лишь дополнение к военной стратегии советских вооружённых сил. Здесь вина высших военных руководителей бесспорна.

Но очевидна также и вина самого Сталина, который не проконтролировал выполнение своих же собственных правильных и реалистических положений относительно отступления в общей стратегии ведения войны. Можно предположить, что в первые дни войны ситуация не развивалась бы столь катастрофически для наших войск, если бы этому элементу военной стратегии прежде уделялось должное внимание.

Когда мы ведём речь о коренных причинах поражений наших войск на первых этапах войны, то концентрируем главное внимание на факторах внутреннего характера. Внешние условия остаются как бы в тени. А они, между тем, играли отнюдь не второстепенную роль. На это обратил внимание Сталин в докладе 6 ноября 1942 года. В частности, он акцентировал внимание на следующем обстоятельстве. «Чем объяснить тот факт, что немцам всё же удалось в этом году взять в свои руки инициативу военных действий и одержать серьёзные тактические успехи на нашем фронте?

Объясняется это тем, что немцам и их союзникам удалось собрать все свои свободные резервы, бросить их на восточный фронт и создать на одном из направлений большой перевес сил. Не может быть сомнения, что немцы без этих мероприятий не смогли бы добиться успеха на нашем фронте.

Но почему им удалось собрать все свои резервы и бросить их на восточный фронт? Потому что отсутствие второго фронта в Европе дало им возможность произвести эту операцию без какого-либо риска для себя.

Стало быть, главная причина тактических успехов немцев на нашем фронте в этом году состоит в том, что отсутствие второго фронта в Европе дало им возможность бросить на наш фронт все свободные резервы и создать большой перевес своих сил на юго-западном направлении». (Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 66—67).

Нет сомнений в том, что в аргументации советского лидера содержалась большая доля правды. Однако бросается в глаза, что он всячески пытался преуменьшить серьёзность и масштабы наших поражений, хотя успехи немецких войск носили отнюдь не тактический, а глобальный военно-стратегический характер. Какие же это тактические успехи противника, если Красная Армия понесла колоссальные потери и докатилась до Волги-матушки? Вопрос стоял

не о каких-то тактических поражениях, а о судьбе Советской России и её народов. И поистине наивно звучали слова о тактических успехах. Это, во-первых. Во-вторых, столь опытный и проницательный политический деятель, как Сталин, будучи Верховным Главнокомандующим, прекрасно отдавал себе отчёт

в том, что ожидать в 1942 году открытия второго фронта против Гитлера — было большой наивностью. Да, собственно, он и сам всё это понимал и всерьёз

не рассчитывал на такие военно-политические чудеса, которых в реальной жизни не могло быть. Вся его аргументация в связи с отсутствием второго фронта именно в тот период носила в первую очередь характер оправдания неудач и поражений, попытка вселить веру в то, что времена изменятся и дело пойдёт

к успеху. Бесспорно, присутствовал здесь и определённый политический расчёт на то, чтобы ещё раз, уже публично, косвенным образом оказать воздействие на союзников, которые, как говорится, совсем не случайно проводили свою линию в вопросах открытия второго фронта. Эта «канитель» составляла существенно важный элемент во всей их военно-политической стратегии.


Назад к оглавлению